Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

млечный путь

Р.

"чей водород проплывает мимо, чей алеф - иль текел - несет стена"



не имея понятия, чей это алеф, иль бет, иль гимель,
он все смотрит на воду, гадая, что там с другими.
он смотрел бы в огонь, да только в печи давно все черно - зола.
а еще он боится, еще не может смотреть в зеркала,
потому что там по амальгаме плывет, дробится,
расплывается бледным пятном незнакомец, убийца,
неудачник, предатель, чужак - есть еще имена?
лучше пулю бы в глотку, а не в стакан вина!

...а вода, говорят, холодна, и заставы по всей столице.
он глядит на пустое окно, видит мертвые лица
(среди них своего не узнать - вот и ладно, стекло целей)
страх вползает печным угаром из всех щелей:
может, надо бы, лучше!.. - да вот бокал тяжелей пистоля.
где-то "многая лета!" поют - да, кому и такая доля,
а кому и свинцовая Лета, что стала застывшей Невой...
он глядит в черноту, он не знает, зачем он живой.

(примерно подходит под состояние Р. после Сенатской, пока он ждал - то ли врача к Пьеру Бестужеву, то ли ареста, то ли всех тех, кто в оригинале тогда и пришел)
Атена

Времени вишен

(почему именно эти персонажи... не знаю. как-то именно про них сказалось. художественную ценность оценить не в состоянии, событийная достоверность... некоторая есть. Россия у Ториака и Лемера в семейной истории тоже есть, факт. Все имена - реальны, жаль, что не всех назвал. "Вольный ветер" - это оперетта, а как именно назвать ту песню, которую пела Райна - не знаю. Пусть будет так.)

***
Господин Ториак вспоминает свою весну:
так давно, так легко, далеко - и как будто вчера.
он не молод, в подвале так душно и клонит ко сну,
но снаружи опасно, руины и крики "долой" и "ура".
на втором этаже кто-то мебель крушит - баррикаду устроят в проулке.
а весенние дни так прозрачны и гулки,
и так хочется жить...
Господин Ториак вспоминает рассказы отца
о далекой стране - то бежали туда, то оттуда -
в этой страшной холодной Москве не найти и родного лица,
но он помнит как чудо:
до бумажного хруста сгоревшие улицы, холод, тоска,
то ли смерть, то ли просто зима - и забыв о ней девушка пела
на родном языке пела там про цветущие вишни - иль розы?
леденела река
голос вел, то печально, то грозно
то светло... как она уцелела?
Уцелела ли? Бог ее весть, это было не здесь.
Господин Ториак отирает лицо: в душном воздухе пыльная взвесь.
Ничего, это кончится скоро, а мы, Ториаки, живучи!
пахнет пылью и порохом, кровью и вишневым цветом.
и как чудо! - поет кто-то там, высоко: "Вольный ветер"...
Боже мой, тех детей, что кричат о свободе, ничто не научит!..

Гражданин Пьер Лемер вспоминает свою семью -
младших братьев и маму. Отцовский сюртук грустно тесен в плечах,
по карманам - табачные крошки...
Человек - это больше, чем прах,
Пьер Лемер это знает. ...найти бы, на что им уехать на юг? -
Мама будет вздыхать, но зато не заложит сережки
с бирюзой. Круглый камень небесного цвета...
Пьер Лемер не жалеет о том, что остался бездетным:
вот, все дети его - двадцать лет их учил - вот Эжен, вот Матье, вот Рамо.
кто останется жив через час? - может быть, вообще никого,
может быть... Мы учили всегда, мы, Лемеры, мы - просто учили
даже прадед - давно, далеко, в невозможной России...
эти серьги - оттуда, наследство небесного цвета...
ляжет в землю зерно и взойдет по весне, не запомнив усилий,
но взойдет. И тогда это будет достойным ответом
на вопрос, для чего умирать.
Пьер Лемер улыбается тихо,
проверяет курок - пистолет по руке маловат -
говорит сам себе: "Ну, с вещами на выход?"
баррикада из классной доски не преграда для пушек,
может, было бы лучше...
"Вольный ветер" выводит Мари, Пьер Лемер подпевает негромко
Весь Париж пахнет розовым цветом и смертью, и сыплется тонко
из пробитых песочных часов бирюзовый песок
и алеет восток

Гражданин Атена вспоминает свою жену.
четверть часа женаты и скоро она овдовеет.
ничего, так бывает, он знает и все же не верит.
в створе улицы - пушки. Минуту, еще одну
он живет, слыша голос Мари - голос мая, вишневого цвета
"Вольный ветер", вы слышите все - "Вольный ветер"!
Он еще успевает подумать о ней: "Анн-Мари Атена",
улыбнуться, поднять пистолет, встретить низкое солнце.
мы умрем и останемся здесь, и однажды вернемся...
над Парижем рыдает весна и ликует весна.
звезда аделаида

Липы Каменки

(я не знаю, кто это... Гнедич? Волконский? кто-то еще?)

...конечно встречались! и пили... пивали. и квас, а когда и чай
и липы всё так высоко шумели - конечно же, как без лип?
но это давно, так давно, что потеря уже не гнев, но печаль
и как оно вышло, что все погибли? а смотришь: и он погиб
и он, и ведь вроде бы время медлит, заводят свой хор сычи
а смотришь - от дома одни стропила, до самых небес дыра!
и что-то внутри - как тот чай под липами, так же слегка горчит...
и небо, склонившись, сверяет свой список и крестиком метит: пора.
свобода/они

альбом

история, кстати, известная какая-то, по крайней мере, то, что нашла в библиотечной добыче (с) Мышь, показалось мне знакомым:

"Семейное предание гласит, что альбом этот поларен г-же Осиповой в 1816 году ее двоюродным братом, офицером лейб-гвардии Семеновского полка Сергеем Ивановичем Муравьевым-Апостолом(*), в бытность г-жи Осиповой в Петербурге. Есть поверье, что тот, кто начинает альбом, неминуемо погибнет насильственною смертью. Это поверье в свое время было так сильно, что Екатерина Никифоровна Хвостова, двоюродная сестра Осиповой, пожелав начать альбом ее, струсила и отступилась. Вследствие этого Прасковья Александровна, не желая подвергать своих друзей и поклонников гибели, дерзнула сама начать альбом, заявив, впрочем, о своем мужестве: ["Так как я ничего не боюсь, и менее всего смерти, то и начинаю мой альбом".]
Вследствие за этими строками С.И. Муравьев-Апостол собственноручно написал следующее:
["Я тем более не боюсь смерти, но и не желаю ее. Пусть Господь ее благословит!!! Когда она явится, то найдет меня совершенно готовым, и только тогда память о вас, любезная кузина, оставит мое сердце, если только не последует за мной на тот свет (за что уж я не могу поручиться, так как это для меня шаг в неизвестность). Ваш кузен Сергей.
1816. Петербург. 12 мая.]"


разумеется, без имен и фамилий (кроме Сергея, да). А вот даты - даты я не знал. Теперь знаю.


***
"Господи, благослови
смерть - и первую страницу!"
эти молодые лица,
уверения в любви -
и весеннюю столицу,
Господи, благослови.
"Десять лет - помилуй Бог! "
"Неужели, будет тридцать?
ах, любезная сестрица!.."
дата, подпись, легкий вздох -
и конечно, не случится
ничего, помилуй Бог.

к смерти каждый не готов
в неизвестность шаг короче
в эти пепельные ночи
не загадывают снов
...ты еще рисуешь прочерк -
"точку ставить не готов,
но приметы - сущий вздор!"
...десять лет короче дня
сердце, полное огня
выстыло с недавних пор
"вспышкой на исходе дня
вы узнаете меня -
мы продолжим разговор"...
кофе/я

продолжение стихофлэшмоба.

повторю на всякий случай: "Правила такие - вы отмечаетесь в этой записи, я называю вам любого поэта, вы вывешиваете у себя самое понравившееся его стихотворение, по желанию - с этим же предисловием." Поэт может быть в самом деле любым - от нашего всего до приятеля, публикующего стихи в блоге.

мне досталось на этот раз:
от Хэлки helce - Эжен д'Альби, он же Сусоров. Проблема в том, что Эжена я очень мало слышал, а то, что слышал - ну... скажем так, это не мое по большей части. Но - одна вещь, причем именно песней - есть, разумеется.

Collapse )

Collapse )



от Кати mrs_mcwinkie - Киплинг. Честно сказать, Киплинга я не очень... ну, не слишком люблю и не очень много помню. Это вот - нашел и даже изумился, насколько же не-Киплинг:-)) Вот оно:

Collapse )


от Любелии lubelia - Аше Гарридо
Это тоже сложно, но иначе:-)), тут стоит проблема выбора одного только текста... А, нашел:

Collapse )

а вообще - его стихи есть вот здесь. Много и хорошо.


и я даже готов продолжать:-))
черно-белый

Алекс. Письма

(в Абхазии Змея и Мышь читали и правили, и допереводили, словом, приводили в человеческий вид семейную переписку Пестелей. В вечер накануне отъезда читали письмо Алекса - еще один младший брат Павла. Письмо тех жутеньких времен, когда Ивана Борисовича отправили в полную и окончательную отставку. Алекс просил совета у Павла: как жить, как служить, может, вы пристроите меня где-нибудь в вашей армии? к каком-нибудь генералу в адъютанты. Я, конечно, не вы, но я готов стараться, я не опозорю вас, Поль, а прошусь к вам именно потому, что там, где вы служите, фамилия Пестелей хоть что-то, да значит... словом, как-то так. Павел его, кстати, тут же пристроил, потому в 1826 году Александр Пестель потерял не только любимого брата, но и многих приятелей, сослуживцев, друзей - вся главная квартира штаба второй армии его, считай, знала, и он их тоже. "Смерть наступила в тот год не для них - для всех" (с, Лю).
ну и - письмо, да. сохранилось одно - но ведь было и больше?

*

Поль, пишу вам в полк, потому что такое дело:
наша милая жизнь, увы, разлетелась в клочья.
А признаться, она была и не слишком прочной...
я прошу о помощи, знаю, что слишком смело -
наше имя там, где вы есть, хорошо известно,
я, конечно, не вы, но тоже готов стараться.
Льщу себя надеждой на то, что вашего братца...
словом, Поль, прошу: найдите мне где-нибудь место.

Я пишу из столицы, служу как могу усердно.
Передайте приветы тем, кто меня запомнил!
я по всем скучаю... а время - оно как волны,
только серой краской крашены немилосердно.

Я пишу вам в крепость, бьюсь над листом бумаги:
как сказать, что - вы, что вы - мне?.. только это больно.
нынче волны времени крашены краской черной,
эту краску, брат, мне больше нечем разбавить.

Я опять пишу вам - а мне отвечают: выбыл...
Я пишу вам в смерть, наверное, тоже - место.
...Ваше имя, Поль, я знаю, теперь известно
Там.
Замолвить слово за всех за нас вы могли бы?