?

Log in

No account? Create an account
About this Journal
Current Month
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930
26 июл, 2017 @ 04:57 к дате
(продолжение)


- …так он интересовался языками? Странно, мне ничего не писал… - Шмидт покачал головой: - Удивительно и жаль, если это так, то мы, похоже, потеряли в его лице коллегу, а? Или это все – из тех детских интересов, что живут не дольше пары недель?
- Нет, мне кажется, нет. И не детский это интерес, и не к языкам вовсе. Тут, Август, мне видится интерес более к людям, к тому, кто говорит, а не как.
- О, да, людьми он интересовался. Хотел выучить латынь как можно лучше, чтобы читать Светония, представляешь? Именно в оригинале, французские переводы его не устраивали – и это в десять или одиннадцать лет! Очень серьезный был юноша.
- Почему же был? Ты…
Шмидт рассмеялся:
- Потому, дорогой Шуберт, что сейчас нашим маленьким ученикам уже хорошо за тридцать! – нахмурился, побарабанил пальцами по колену: - И я прекрасно знаю, что он жив, по крайней мере – был точно жив на двадцать шестой год. И ты ведь тоже это знаешь?
Конечно, он знал, конечно, они оба – в разных городах - прочли тогда одну и ту же заметку. Следствие по делу о неудачном военном мятеже, случившемся зимой двадцать пятого года в Санкт-Петербурге, закончено, приговор вынесен, молодой российский монарх проявил удивительное милосердие… какие-то общие фразы и список фамилий, первая среди которых оказалась так страшно знакомой. Странно, Шмидт почему-то был уверен, что его ученик погиб во время последней войны, он даже слышал что-то про молодого русского офицера, убитого случайной пулей на кладбище в пригороде Дрездена. Он, говорили, пришел на могилу матери – и был убит, как печально и как нелепо… Почему-то Шмидт уверился, что это именно Пауль Пестель, возможно потому, что после войны не получил от него ни одного письма? Нет, пожалуй, просто – уверился и все тут. И вот – заметка через тринадцать лет, и такая новость! Оказывается, он жив и был жив все эти годы, оказывается, он – опасный заговорщик, мятежник, оказывается, он лишь чудом избежал казни… Первая мысль – так не бывает, это не он, не Пауль! Вторая, за которую Августу Шмидту до сих пор было стыдно: лучше бы он погиб тогда, в тринадцатом. Но не дело людей судить, кому и когда лучше умирать, это дело Всевышнего, и раз Он сохранил Пауля в войну, то верно не зря. Шмидт потом искал что-нибудь еще про военный мятеж в России, но все, что попадалось, не объясняло главного: чего хотели эти военные? И ради чего, собственно, Господь сохранил Пауля в тринадцатом году?..

(между – 1811 год, август)

«…скоро выпуск, и я боюсь, что написать вам теперь не скоро получится. Экзамены меня не пугают, но они занимают время – а я не могу не быть первым! И дело не в моей гордыне, с которой все мне советовали бороться, а в том, что первый в выпуске выходит поручиком и получает полное обмундирование. Эта причина далека от гордыни, герр Шмидт, поверьте!» -
Отсмеялся, утер выступившие слезы. Хотя, признаться, смешного мало было в словах Пауля, его семья, похоже, стеснена в средствах, впрочем, там же двое учеников… А Пауль всегда готов уступить своему младшему брату. Так что да, чин и обмундирование – цель куда более достойная, чем любая запись на мраморе!
«…я помню, как вы радовались, видя мое имя – когда мы уже уехали, оно нечаянно осталось таким приветом, возможно, лучшим, что я мог оставить. И еще помню ваши слова – как вы желали бы видеть меня радеющим на благо Отечества. Так вот, это в точности вскоре сбудется, может быть, не так, как вы представляли себе, но сбудется непременно. Кругом говорят, что война обязательно будет, так что я надеюсь, что, выпустившись из корпуса, успею отличиться не только в учебе, но и в сражениях. Надеюсь, вы будете радоваться со мной – если только…»
Пауль – умный мальчик, наблюдательный. Да, если только учитель и ученик волею
злого гения Европы не окажутся по разные стороны фронта. Нет, конечно же, воевать Шмидт не собирался, но есть в мире многое, что происходит не по нашей воле. Иногда – слишком многое.
«…что человек – не более, чем пенный гребешок на волне в сравнении с Творцом. Я много раз возвращался к этой вашей мысли, если замечал, что
задираю нос, как тут говорят неуспешные, но сильные ученики. Стараясь убедить себя, что я ничуть не лучше их, просто мне повезло – я, теперь мне кажется так, обманывал себя неверно вас понял. Да, перед Творцом мы равны, что я, что Глазенап или еще кто. Здесь, в корпусе, равно учимся одному и тому же у одних учителей – или учеба в Германии так мне много дала, что эти-то дары и…» - И опять густо зачеркнуты несколько слов, так, что не разобрать. Жаль. Было бы любопытно узнать, что Пауль думает на самом деле про свою прежнюю учебу? Кажется, перестал переживать о том, что не учился политическим наукам, а то ведь жаловался. Август Шмидт ничем ему помочь не мог, только сочувствовал – тогда. А теперь, верно, нет нужды? Уже все хорошо? Почему-то Августу Шмидту в это хорошо не слишком верилось. «…до сей поры со мной остаются? Но думаю сейчас, что дело не только в том. Люди созданы равными Творцом и перед Творцом, но то, что каждый из нас в жизни делает – то в его воле, а не только в воле обстоятельств. Да, есть те, кто не имеет наших возможностей, но если все дано человеку, а он лишь ленится – или просто не серьезен, то верно, не заслуживает данного ему? Впрочем, я опять сужу, матушка меня за это всегда корила. Но если не требовать от себя быть лучшим, как тогда лучшим стать?»
В самом деле, как? Где грань между усердием и гордыней, если человек – вот, как Пауль – умен и талантлив? И – да, как Пауль! – знает себе цену? О, может, в этом дело? Август Шмидт задумался, заранее подбирая слова, чтобы способный его ученик понял: никто не может знать истиной цены ни себе, ни другим – лишь Господу ведомы наши заслуги. Мы можем стараться в меру своего представления стать лучше, не растратить даров, полученных от природы, родителей, учителей – но ведь это не право, а именно обязанность наша, долг, а не награда. Да, пожалуй, так Пауль поймет,
дарование есть поручение – эта фраза могла бы стать его девизом, будь у него собственный герб! и хорошо бы объяснить еще, что поручения такого рода даются свыше, что нельзя становится этаким судьей, решающим, кто поручение исполнил, а кто нерадив и несерьезен. Наше дело – единственное достойное дело образованного человека – в том состоит, чтобы усердно трудиться самому и помогать тем, кому обстоятельствами дано меньше. Вот и все, это бы исполнить! А тратить время на оценки себе и всему вокруг… какое время, Господи Боже! Никакого ведь нет, надо ответить на десяток писем, и это еще самое простое!.. Август Шмидт повернул листок, на обороте оставалось еще несколько строк: «…и снова возьмусь за книги и тетради. У меня почти не будет времени, герр Шмидт, чтобы писать вам так часто, как я писал – и потому выскажу еще одно соображение, пока не забыл до следующего раза. Это вновь к вашим словам о том, что все люди равны…» - Шмидт успел подумать, что не говорил такого, прежде чем дочитал: «перед Творцом. Но как тогда быть с властителями, с теми, кто наделен или думает, что наделен властью нам своими соплеменниками? Есть учителя, они властвуют, так сказать, над учениками в силу старшинства и опыта, по праву знаний. Есть командиры, которым мне придется учиться повиноваться во всем в ближайшее время – но я признаю за ними право, полученное вместе со званием, к тому же, по летам я тоже окажусь тот же ученик. Но какое право у властителя над людьми, по сути равными ему, в чем отличие? Как Наполеон, к примеру, как быть с ним? – ведь он властвует над равными себе, впрочем, он умен, смел и талантлив, пусть даже не аристократ. Его право можно принять, но – а аристократы? Барон или граф, даже если глупы, видят себя иначе и выше тех, кто не граф, но умнее. Странно, не находите?
Буду прощаться, и так уже пишу впопыхах, верно, наделал ошибок. До свидания, герр учитель, господин Шмидт! Я надеюсь, мы еще увидимся.
Всегда ваш
П.Пестель»


…нет, не увиделись – по крайней мере до сих пор. Впрочем, можно сказать «более никогда», приговор Паулю был, кажется, к пожизненной каторге. Это никак не укладывалось в голове: тот Пауль даже тринадцати лет – и пожизненная каторга. Почему-то все время представлялся веселый и серьезный умный мальчик – хотя что ж тут странного? иным Шмидт своего ученика не видел. Тому мальчику, возможно, даже и в руднике могло бы быть интересно, он любил минералогию, Шуберт его нахваливал всегда… Хватает ли у каторжника сил на то, чтобы любоваться рудой, которую он грузит в тачки? – ох, вряд ли… но ведь зачем-то Господь сохранил?
- …возможно, для грядущих свершений? – спросил Шуберт. Мысли прочел, или Август Шмидт спрашивал вслух? Но если так, ответ получался несколько, а пожалуй и крайне ироническим.
- Каких свершений ты ждешь – в каторге?
Фон Шуберт нахмурился:
- Странно ты говоришь, Шмидт. Все же Университет – ничуть не каторга, напротив…
А, стало быть, ни какого чтения мыслей у Шуберта не было, и речь шла не о Пауле, а об Августе. И от Августа, вовсе не от обреченного каторжника, коллега Шуберт ждал неких свершений. Как… вовремя-то…
- Прости, я пока не готов принять твое приглашение. Мне надо…
- Тебе надо развеяться, - с убедительностью врача, а не коллеги произнес Шуберт. – Развеяться и перестать корить себя за то, что ученик твой предпочел лингвистике – политику. Так бывает, - и, задумчиво глядя в окно на окрестные крыши: - Иногда уйти – измена, все мы знаем это и все готовы осудить ученика или женщину, а? – Улыбнулся странно, будто по обязанности, продолжил: - Но ведь иногда остаться – та же измена. Только ты изменяешь себе. Похоже, что наш Пауль этой измены как раз-таки и не совершил. С одной стороны – пожалуй, что жаль, не так ли?
Шмидт кивнул:
- Все верно, жалко, но… - «Что делать с властителями» - вспомнилась строчка из письма… почти двадцатилетней давности. – Но может быть, сам Пауль думает несколько иначе и не жалеет?
- Дай Бог, тогда он, по крайней мере, в мире с собой…- Уверенности в голосе Шуберта Август Шмидт не услышал. Да, завидная участь, нечего сказать! Сохранил верность себе, совершенно по Шекспиру, а результат лишь немногим лучше, чем у несчастного Лаэрта. Хотя, в отличие от книжного героя, Пауль был жив… возможно. Каторга обычно не способствовала долголетию. Но если да, то в самом деле, дай-то Бог, чтобы выживший не пожалел о том, что выжил, чтоб принимал жизнь стойко и со смирением. Тогда, возможно… Август Шмидт сбился с мысли: тогда возможно что? возможно…
…возможно, тогда они еще встретятся когда-нибудь.


*
«…и теперь некоторым образом в долгу. Но буду последовательна: на днях меня посетил человек, о котором я едва ли вспоминала, а он, вот удивительно, не забыл меня и моих маленьких внуков. Боюсь, его имя ничего не скажет вам, разве только вы – ты, Элиз – писали что-нибудь милому Зейделю, расспрашивая его об успехах. Собственно, этот учитель, молодой все еще человек по фамилии Шмидт, преподаватель словесности, куда больший успех милого Зейделя, чем тот господин, который учил мальчиков математике и учился у них французскому языку. Разговор наш затянулся почти на три часа, хотя поначалу юноша оправдывался, что отнимет у меня не более получаса. Что же, полчаса он расспрашивал меня о знакомых – которых уж нет на свете! и о моем здоровье, то есть, о предмете, тоже несуществующем. После рассказывал мне о немецком языке, его корнях, так он сказал, и о том, чем является язык, но я, к стыду своему, не могу сейчас припомнить в точности, душа ли он народа или же его характер. Кажется, впрочем, и то, и другое. Удивительно: множество людей не задумывается даже о языке, на котором говорит ежедневно. Как то, что привычно и близко, родной язык всем прост, понятен и от того незаметен, как незаметен обитателям чащи весь огромный лес. Мы, и я тут не исключение, можем наслаждаться звуками и отдельными словами, выражающими мысль или чувство - но мы не знаем, а часто и не интересуемся…»
Отложила карандаш, улыбнулась. Встреться ей такой вот Август Шмидт лет сорок назад! Впрочем, сорок лет назад не случилось еще всех тех открытий, что заняли львиную долю разговора, так что не о чем и жалеть. Но все же…
«…и о том еще, что Пауль – это его слова! – мог бы стать уже профессором хоть в Мюнхенском университете, хоть в Йене. С этих слов увлекательная лекция, наконец-то, стала беседой. Господин Шмидт признался, кстати, хоть и не сразу, что не был уверен, стоит ли со мной говорить о моем несчастном внуке. Боялся расстроить меня или разозлить. Конечно же, у него нет внуков – пока, так что неуверенность его вполне понятна… хоть его признание и не обрадовало меня. Но после о Поле он отзывался с неизменным уважением, словно о товарище своих студенческих лет, а не об ученике. Это странно, пожалуй, но и объяснимо, если вспомнить, что между господином Шмидтом и моим маленьким Полем сейчас всего-то девять или десять лет разницы. Для тридцативосьмилетнего – не так существенно, хотя подумать о том, что мальчику в гвардейском мундире уже почти сорок!..»
Покачала головой, собралась было вымарать строку – но оставила. Пусть, годы не зачеркнешь так легко, как слова на бумаге, к тому же Анна Томасовна давно со своим возрастом примирилась. Все так, если Полю под сорок, ей почти вдвое – и каждый год ее жизни чем-то важен, чем-то отмечен, пусть даже и горем. У нее не было бессмысленно прожитых дней, были страшные, но не было пустых. …интересно, Поль сможет сказать о своей жизни то же?
«…и о том, что его ждал высокий жребий – и одному лишь Господу ведомо, в самом ли деле, как говорят, Пауль от него отвернулся, или, напротив, жребий этот еще ждет, Пауль исполнит предназначенное ему, пусть даже и вопреки тому… Смутился и не договорил, а я не стала настаивать, потому что могу, как мне кажется, продолжить и сама: вопреки тому, что с ним произошло и все еще происходит. Как ни странно, я в это тоже верю, в милость и мудрость Верховного существа и в то еще, что жизнь, пока длится, не кончена. Элиз, ты слышала или читала, возможно, как иной раз говорят люди: ах, жизнь кончена! – но проходит день или год или пять, и жизнь, передумав кончатся, вдруг продолжается. Вдруг или исподволь, но ее течение подхватывает и уносит того, кто уверился в том, что поток иссяк, кто думал, что ничего в мире его более не встревожит и не займет. Но это не так. я знаю, даже в самом тихом квартале тихого Дрездена слышно течение жизни и я подчиняюсь ему, потому что сопротивляться нелепо и грешно. Этот грех – отчаяние, я боюсь, он знаком каждому из нас и не знаю, кому более – вам, дорогой Жан, тебе, Элиз, мне ли – или нашему маленькому Паулю тяжелее справиться с ним? Отчаяние – как страшно! И лишь одно утешает: отчаяние не вечно. Я знаю это лучше многих, не раз говорив «моя жизнь кончена», я все еще живу и все еще полна интереса к жизни. Поэтому, но не только, я прошу вас рассказать мне о Поле как можно больше – господин Шмидт обещал навестить меня еще раз, мне бы хотелось его порадовать. Ах, все же напишите мне – а после или прежде дайте знать моему старшему внуку, что его учитель спрашивал о нем, что он не забыт, что не все, кто прежде знал Пауля, отвернулись от него, как от преступника. Пусть он…»
Ах, да. Ведь он ничего не получит. Или получит – но не ответит. Жаль… ах, как жаль. Анне Томасовне очень хотелось обрадовать герра Шмидта. Но, кажется, радовать будет нечем.
About this Entry
черно-белый