?

Log in

No account? Create an account
About this Journal
Current Month
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930
25 июл, 2015 @ 04:22 С днем рождения Лю!
а вот подарок... э, ну, ты просила именно такой - вот, такой. Впрочем, тут вот я хочу заодно сказать, что дата нынче некоторым образом тройная. Первое, понятное дело, день рождения Любелии. Это здорово, что ты есть, правда. Потому что вместе с тобой есть твои стихи, твои тексты, твои разборы наших и не только наших спектаклей, записи, идеи, а теперь вот и игры еще добавились! - и не только игры, но и нечто большее, да. И два других события к этому большему относятся.
По старому стилю сегодня еще только 13 июля. Ну, или уже - и надо сделать, всегда приходится делать это усилие, чтобы убедить себя: время не остановилось. Нет, время не остановилось, жизнь не замерла, как на дагерротипе - она продолжалась... просто теперь в ней недоставало пятерых. И вот это желание - продолжения, исправления, если можно так сказать (чего? мировой несправедливости? хода истории? - нет, не знаю, как будто общей участи, не больше и не меньше) ровно три года назад трансформировалось в текст, который рванул через меня на волю, кажется, поначалу вообще не соотносясь со мной самим. Да, ровно 25 июля 2012 года, у меня стоит дата создания файла - прямо во время работы, когда, в принципе, есть, чем заняться, да и люди вокруг. Но текст (или нечтобольшее?) рванул, не спрашивая. А я, признаться, и не собирался его останавливать.
Получилась - сразу же - альтернатива: то, что могло бы быть, качнись чаша весов хоть на волосок в другую сторону. Тот, кто мог ее так подвинуть, нашелся тоже - а дальше я просто смотрел, смотрел... Вот, теперь здесь тоже... покажу.
Нет, это не то, что я увидел первым, но текст ниже - это как раз та самая точка равновесия, точка возможности, место, где Река Времени нашла путь в верный фарватер.

По событиям - это времена очередной из Кавказских войн, полковник Иван Шипов, младший брат генерала Сергея Шипова, друг Павла Пестеля - и потому, а еще потому, что упоминался всвязи с цареубийственными разговорами (нет, сам не говорил и, если верить ответу на вопрос Комитета, даже и не слышал ничего подобного! ведь "если бы слышал, никогда бы не забыл" - почти цитата), да, за это все Иван Шипов был назначен командовать Сводным гвардейским полком, куда собрали солдат, так или иначе причастных к событиям 14 декабря. Такой вот получился... штрафбат, что называется. Вот, необходимое предисловие тут можно и закончить, но надо бы еще сказать два слова: капитан Аркадий Майборода за свой донос переведен был в гвардию, но попал в Сводный полк к Шипову. Не в качестве "штрафника", конечно, просто так получилось - и это не авторское допущение, это на самом деле было так. Второе же - как раз допущение: денщик Павла Пестеля Степан Савенко, после того, как его из Петропавловской крепости выпустили, был сослан на Кавказ. И авторским произволом тоже оказался под началом Шипова. Вот, собственно, теперь все.

Ночь с 13 на 14 июля
*
Кавказ, Эриванское ханство, монастырь Эчмиадзин
Конец августа – начало сентября 1827 года


...интересно, если бы Афанасий Иванович(1) знал, чем дело кончится, пошел бы он отбивать монастырь или сохранял бы пристойную осмотрительность? Иван Шипов был почти совершенно уверен, что все равно пошел бы. Потому что от Дженгули, где стоял их лагерь, ситуация смотрелась несколько иначе, чем из Кара-Бабы, где был главный штаб генерала Паскевича. То-то он так неспешно отозвался на рапорт Красовского, мол, нечего паниковать, Аббас-Мирза сейчас вообще под арестом… Ну-ну, арестант, надо сказать, оказался деятельный: пока Главнокомандующий выбирал, каким слухам больше верить, этот принц персидский очутился у Эчмиадзина, как из-под земли выскочил! Ох, нет, лучше не вспоминать… впрочем, что ж тут вспоминать, он и забыть-то не успел. И не он один, тут у доброй половины раненых в том бою раны еще не затянулись даже – что тут забывать? Оно еще не прошлое, еще свежее, как порез… И потому совсем дикостью казалось всем поведение Главнокомандующего. Всем? – да, пожалуй, что всем, не только тем, кто с Красовским до Эчмиадзина с боем шел полный день и чудом выжил, а и тем, кто, как тот же Шипов, пришел позже, не встретив на пути ни одного перса, кроме лазутчиков. Разница? – что те, что эти прекрасно видели, что претензии Главнокомандующего – надуманные, что не сорвись Красовский с тремя тысячами против тридцати отбивать Эчмиадзин, сейчас войска Аббаса-Мирзы уже шли бы по Грузии. Все видели, все всё понимали – а вот за руку генерала Паскевича никто не схватил, ни у кого – пока? – не достало смелости сказать, что рапорт его от доноса мало чем отличается. Пока, да? Ну… может быть, и – пока. А там, что Бог даст. Ивану Шипову очень хотелось думать, что он лично тоже молчал только лишь до поры… Очень хотелось так думать – да не получалось.
Они ведь никак не могли больше полагаться на свою храбрость, братья Шиповы. Никак не могли – ни на храбрость, ни на совесть… И что с того, что даже для Сергея все, можно сказать, обошлось – не его в том была заслуга. Сейчас-то, конечно, все куда проще: и Красовский Ивану никто, да и опасности для того особой вроде бы нет… А все равно кажется, что – струсил, струсил боевой офицер гвардии полковник Иван Шипов, струсил, как и прежде, оставил человека без поддержки. Оставил, бросил, мол, моя хата с краю, да и то сказать: ведь не Красовский, а он, Шипов, на подозрении, ему, не Красовскому, дали возможность кровью смыть заблуждения молодости… Черт, так и лезут, так и лезут в голову эти циркулярные словечки! Будто других нет… а ведь и нет. Что же, смывает он… кровью – не своей, правда, самого его даже не поцарапало. Из его полка, кто ушел с отрядом, так треть полегла, прочие почти все раненые, кое-кто до сих пор между жизнью и смертью висел, как на ниточке. Тот же Савенко(2), смешной парень, чуть руки не лишился, а замедли Красовский с Крымским батальоном подойти к арьергарду, так и головы бы лишился, такая там была бойня. Но выжил, как-то выжил… Как выжил, как они шли – лучше не думать. А то ведь никакого вина не хватит.
Ну да, пил он сидел, один пил, словно последний пьяница – не то что горе заливал, так, поначалу решил выпить… И как прорвало что-то в душе, такая муть полезла, хоть стреляйся! А это не дело, вернее – последнее это дело, стреляться, как-то рано еще вроде бы. Уж проще напиться, чтобы уснуть и лишнего не думать. Вернее, Шипов на это надеялся, да что-то не брало его монастырское вино. Слабое, что ли? Тринадцатого в ночь пили они с братом водку с коньяком – и тоже не брало. Страшная была ночь, не чета этой, сейчас ведь все – мирно… Ну да, война, ну так то война, на войне все проще: вот свои, вот враги, а так… Кто свои, кто враги? – подумаешь, и холодно станет. Даже и теперь в дрожь бросило. Что, еще налить?
…интересно, вот предложи Государь брату Сергею(3) выбор: или – или, или делаешь, что сделал, или берешь Сводный полк(4) и идешь затыкать все дыры на Кавказской войне, надо ли спрашивать, что бы он выбрал? Да, спрашивать, пожалуй, нелепо. Хоть ты и начальник штаба Гвардейского корпуса, но Бог с ним, с корпусом, не развалился бы он без генерала Шипова, будь его воля… Да вот его-то воли и не было, верно же? Какая тут воля, если человек двадцать и его, и самого Ивана Павловича упорно в числе заговорщиков называли! Тут уж если не тронули, так нужно держаться тише воды, ниже травы. Хотя и противно это, и нечестно – потому как… Ладно, что там! сейчас-то кому врать, бутылке? Были, принадлежали, не за самых незначущих членов числились, все было! Только почему-то велено было оставить без внимания – а почему, зачем, кто слово замолвил, кто прикрыл… не важно уже. Или важно, конечно, но все равно не узнать пока – отсюда, из-под темно-красных стен Эчмиадзина. Здесь все как-то иначе уже видно, а может, и вино не такое слабое?
Да нет, не в вине дело, не в расстоянии, не в близких здесь небесах. Не в этом. А в том все дело, что есть вещи, которые можешь сделать, а есть те, которых сделать не можешь, как ни тверди себе, что должен, что самому потом на себя в зеркало смотреть тошно будет… Не можешь. Кто-то может – честь ему и хвала, а кто-то – нет. Так вот он, Иван Шипов, гвардии полковник, не мог сказать Степану Савенко: «Хочешь отомстить – давай, я тебя прикрою», не мог, потому что знал: не прикроет, не сможет. И сам не мог потребовать, чтобы подлеца и доносчика(5), погубившего доброго друга, убрали из полка – не мог, потому что не мог признать перед господами из Следственного Комитета, перед самим Государем – не мог признать, что первый номер ему, полковнику Шипову, был добрым другом и остался. Теперь, пожалуй, и не остался уже, потому как… Господи, чем они свое вино разбавляют, тут и воды-то порядочной нет…
Впрочем, Бог весть, может, и не разбавляют – а просто ничего сейчас не брало гвардии полковника, точно так же, как больше года назад в страшную июльскую ночь…

(между - Санкт-Петербург, казармы Преображенского полка, набережная Мойки
Ночь с 13 на 14 июля 1826 года)

…кажется, он и черту бы двери открыл, все равно гаже, чем с собой наедине, точно не будет. Но был то не черт, а всего лишь родной братец Сережа – страшный, как тот черт, если не хуже. Молча прошел, рухнул в кресло, уставился пустым взглядом в зашторенное окно. Спросил вдруг, когда Иван уже и надежду потерял, что брат его заметил:
- Что окна закрыл, тошно?
Странно спросил, но понятно.
- Да, пожалуй, что тошно. А ты… - сглотнул, выдавил: -
оттуда?
Сергей, не глядя на брата, кивнул и ткнулся лицом в ладони. Не плакал, нет, ничего, посидел так с минуту, выпрямился – и тут наконец-то обернулся. Сказал, кривясь:
- Не дойду я до дома, не с таким… - передернул плечами: - словом, незачем мне сейчас на люди. К тебе вот пришел, не прогонишь?
- Что ты несешь, Сережа, - с тоской отозвался Иван. – Как я тебя прогоню, тут себя бы не прогнать…
- Это верно, - ответил невпопад Сергей. Расстегнул ворот мундира, выдохнул: - Не могу, ровно петля, - тут же вскинулся, с ужасом поглядел на брата: - Господи, что я говорю!
Иван только отмахнулся:
- Ладно тебе, что я, не знаю? Я все…
Шипов-старший вдруг усмехнулся:
- Все знаешь? Ну, раз так, давай-ка, братец, выпьем. Так, чтобы…
- Помянем? – дернувшимся голосом спросил Иван. Сергей вскочил на ноги, глянул на брата дико:
- Заткнись! С ума сошел? Какое тебе «помянем», я тебе сейчас помяну, мало не будет!
Иван даже попятился:
- Серж, ты что? Что я такого спросил?
Сергей вдруг засмеялся тихонько:
- А говорил, все знаешь. Да ни черта ты, Ванечка, не знаешь, сидишь тут за шторой… - махнул рукой и опять уселся, вцепился левой рукой в подлокотник. Он все еще посмеивался, а Иван уже кричать был готов – до того жутким казался ему этот тихий, меленький, совершенно безумный смех. Словно брат помешался, не выдержав – и оно даже понятно было и объяснимо, но от этого ничуть не менее страшно. Слава Богу, Сергей оборвал смех так же неожиданно и резко. Выпрямился, сказал: - Прости, Жан, я что-то… собой не владею, вот что. Прости.
- Выпить хочешь? – впрочем, даже если бы и не хотел, Иван брата все равно напоил бы. В лечебных целях.
- Да, пожалуй, - Сергей опять потянул ворот, после и вовсе снял мундир, бросил на пол. Иван смотрел на это с оторопью, не понимал, что делать. Хотя – что, кроме как напоить, можно было сделать со свидетелем, да что там – чуть ли не с командующим казнью? Разве что на дуэль вызвать, так ведь не за что – во-первых, и родной брат – во-вторых. Подумал так – и чуть не закричал снова. Так же, по пунктам, методично что-то перечисляя, говорил иной раз и Павел… Нет, лучше уж по имени его не называть, и без того уже невыносимо просто!
Лучше выпить, ей-Богу, лучше всего им сейчас было бы – выпить.
Сергей выпил первую стопку, не заметив, как воду. Налил себе вторую – и замер, поглядел на брата, сказал:
- Они выжили, все, - и допил водку одним глотком.
Выжили, стало быть. Выжили… То есть, как это –
выжили? Не «их помиловали», не «казнь отменили» - хотя, если б отменили, не такое лицо было бы у Сержа! – даже не «отсрочили», а именно так: выжили. Что значит – выжили?
- Серж, погоди, Бога ради, ты о чем? – как у Ивана получилось не закричать, он и сам не понял. Сергей отставил пустую стопку, поднял голову:
- О ком? – переспросил, словно не расслышал.
- Хорошо, о ком, - Иван тоже сел, колени были как вода. Брат поглядел на него страдальчески, попросил:
- Жан, ты себе налей, а то словно сейчас в обморок упадешь, - и Жан послушно налил. Выпить не успел, Сергей решился ответить:
- Трое из пяти сорвались с виселицы. Двух других, кому повезло меньше, Мысловский, ты его знаешь наверняка, он в Казанском служит, так вот, двух других Мысловский потребовал тоже… - сглотнул, сказал: - потребовал тоже снять. Вот так, Жан, вот… вот так.
Вот так, да. Как-то так… Надо радоваться? – выжили ведь! Надо, но все равно никак не укладывается в голове. Если выжили, то, значит, могли и не – да, разумеется, могли! В конце концов их же приговорили… А, так вот, в чем дело. Если выжили – то, что рассказал Серж, можно будет понять потом, после, не сейчас! – да, если выжил, то, стало быть, казнь в самом деле была. В полном ужасе своем – казнь повешением, как в сентенции, о которой кто же сказал-то, чуть ли не Сергей и сказал… Впрочем, не важно, важно, что – была… то есть – все было, и виселица, и… и – что? Он сказал – трое сорвались? Трое, да? а другим, стало быть, повезло меньше?
- Сережа, а кто… - понял, что и его воротник душит, хотя чему тут душить, какой воротник у домашнего халата, или у сорочки? Но ведь душит же… От того, может, и спросил не о тех: - Сережа, а кто сорвался?
Брат, похоже, несказанное понял прекрасно, мотнул головой:
- Не скажу, Жан, не надо тебе знать.
Так ответил, что можно и не спрашивать больше. О ком они даже думать оба боялись? – правильно… А еще есть Серж Муравьев, старый приятель, брат его когда-то
сербом прозвал… Есть, правда? В самом деле, есть?
- …и ты меня не спрашивай больше, не надо, лучше налей, я… - опять закрыл лицо, глаза ладонями прижал, словно пытался отогнать какое-то видение. Да как такое отгонишь, если сам видел?
- Скажи, а ты… ты сам это все… ты сам это видел?
- Я же просил, не спрашивай! – чуть не взвыл Сергей. И тут же, словно против своей воли: - Да, видел. Все почти, только как их из крепости вывели, не видел, у меня другое… - стиснул подлокотники кресла, наверное, так ему легче было говорить, - другое у меня дело было, не до…
смертников.
- Ну ты и скажешь, - передернул плечами Иван. Вспомнил про водку свою, выпил, не разобрав ни крепости, ни вкуса. Сергей, выпрямившись, потребовал:
- Давай еще, а то меня… разорвет, наверное.
Что же, можно и еще. И, кажется, еще.
Незамеченным пришел денщик, принес ветчины и моченых яблок – кажется, этим полагалось закусывать, но братья такую заботу о себе оставили без внимания. Не званый ужин, в конце концов.
- …ты пойми, я ведь не должен был там… ну, сам посуди, мое ли дело? Но – приказ, - оскалился нехорошо, - да не приказ, так, настоятельное предложение, мол, как начальник штаба… - Сергей то ли всхлипнул, то ли рассмеялся сдавлено: - А, кому я вру? Если только как начальник, то что с того? Сказался бы больным, или еще что-нибудь придумал, отказался бы, а так!... Не как начальник, Жан, ты же понимаешь! Как лицо неблагонадежное, ты же понимаешь!
- Да понимаю я, я ведь и сам…
- Ты там не был! – вскинулся Сергей, стиснул в кулаке рюмку – стопки уже давно стояли в стороне: мелкие слишком.
- Ничего, на Кавказе буду, - Иван сгреб рукой горлышко графина, налил себе, после – брату, выпил, стукнул рюмкой о край забытой тарелки.
- Посуду не круши, гусар, - выдохнул Сергей, тут же попросил: - Не сердись, это я из зависти. Тебе повезло, ей-Богу, повезло. Уж лучше Кавказ.
- Договори, Серж, не тяни жилы.
- Да… да, конечно.
…водка в графине опять закончилась, откуда-то появился коньяк – Иван не запомнил, откуда, может, и сам принес, может, денщик так спать и не пошел? У них обоих тоже сна не было ни в одном глазу – а что за шторой, день ли, ночь, Бог весть! Тут была своя
ночь, прошедшая.
- …а потом их увели, и я Трубецкого уже в толпе потерял, странно – он же высоченный, но как-то… Словом, увели, кончилась их казнь – началась наша.
- Ох, Сережка…
- Да что – Сережка, это не я сказал, это Бенкендорф, что ли, оговорился – рядом стояли, может, и он… - Отпил глоток, поглядел пустым взглядом в рюмку, сказал: - А может, в самом деле я, не знаю. Беда в том, что по сути дела так ведь и было, Жан. Так и…
- Ну, что ты несешь? Вас, что ли, вешали?
- Заткнись, - попросил Сергей. Именно что попросил, голос у него дрожал.
- Прости. Я не в том смысле…
- Да нет, ты прав, а все-таки… Ну что, вывели их… из пристройки какой-то, я плохо знаю, что там в крепости… Вывели. Павловские гренадеры вели, так что мало кого разглядеть мог… А вот, веришь ли, разглядел.
И опять он умолк, допил коньяк свой, сказал негромко:
- Хватит мне, пожалуй, - но тут же опять налил. Вздохнул: - Расскажу, пока пьяный, протрезвею и, даст Бог, забуду, - хотя сам себе явно не верил. Тут, чтобы забыть, одной пьяной ночи мало будет, тут проще рассудка или уж сразу — головы лишиться! Впрочем, рассказать пришлось бы все равно, и потому лучше не откладывать: - Да, вот — разглядел. Они шли медленно очень, знаешь, я подумал: из-за
него, говорили, что болен... – Имени не назвал, да и зачем? Жан и без имен прекрасно знал, о ком речь. – Но, похоже, что из-за цепей, им чуть ли не самые тяжелые нашли, верно, всю крепость перерыли, до подвалов...
- Или по особому заказу отковали, - съязвил Иван. Сергей кивнул задумчиво:
- Да, или так вот, тоже возможно, - и младшему брату на миг стало холодно от того, что прав был Сергей: и такое тоже вполне возможно.
- Так я — увидел... На них рубахи были белые — длинные, по колено, мундиры уже отобрали, кажется, и вот — рубахи. Белые, - судорожно глотнул коньяк, закашлялся и, словно не мог уже перестать говорить, продолжил сипло: - Я, веришь ли, Жан, испугался тогда. Как
белое это увидел — испугался. Они будто привидения были, помнишь, наверняка, из детской книжки? – Иван кивнул, но Шипов-старший кивка не заметил, не до того ему было: - В самом деле, похоже на какую-то историю, которую хорошо бы читать — а тут она в самом что ни на есть натуральном виде перед тобой... Передо мной, то есть.
Иван зажмурился, представив себе эту процессию призраков. Да, они могли напугать — закованные в цепи измученные люди, которым оставались считанные минуты до смерти. Да, они — могли, тогда и даже и теперь, зря, что ли, Иван так же спешно опустошил свою рюмку, зря налил по новой? Оно конечно, потом хуже будет, но пока все-таки легче. Не так страшно
про призраков слушать.
- Там дымно было, светало уже, небо светлое, а на эспланаде костры горят, несколько...
- Зачем костры? – показалось, что брат заговаривается, ведь он о казни говорил, о казни, а не об аутодафе испанском!
- А, ты прослушал. Это мундиры сжигали, мундиры, эполеты, ордена даже чьи-то... – мотнул головой: - Ну, что я мог, что? Кинуться, достать? Откуда я знал, чей тот орден, что от него осталось, спекся весь в комок...
- Даже и ордена жгли? – Иван прикусил губу: - Нет, это все-таки слишком уже, Серж, это...
- Это еще не слишком, - отозвался Сергей. – Про «слишком» я тебе сейчас расскажу. Только ты... – не договорил, поглядел вокруг тусклыми слезящимися глазами, спросил: - Где у тебя курить можно?
Иван махнул рукой:
- Да хоть здесь, уж все равно, - потому как в самом деле было ему уже все равно.
- ...дым вот — такой же... – сказал Сергей, хотя трубочный дым и дым от тлеющего сукна близко друг на друга не походили. Но если ему — сейчас — такой же, то пусть. Лишь бы дальше рассказал — и закончил уже свою страшную повесть!
- Да, забыл сказать, их ведь прежде вывели, был слух такой, что — казнят в присутствии прочих всех, кому казнь гражданская, а не... Но обошлось, да и не верю я, чтобы царь на такое решился...
- Что — такое, зверство? – в самом деле, зверство и было бы. Но Серж сказал:
- Такую — глупость. Нет, я не верю.
Глупость, стало быть. А почему? А потому что не удержали бы гренадеры невольных свидетелей казни своих соратников, не удержали бы — сто двадцать, говорят, человек было, это не один несчастный Сергей Шипов, это сила! Да, разумеется,
царь — эк его Серж определил пренебрежительно! — такой глупости не совершил бы.
- Вот, словом... да. Вывели, потом опять с глаз долой — спрятали в том строении... не знаю названия, потому что верхнюю перекладину виселицы по ночному времени где-то потеряли, или — Бог весть, что там произошло, может, кто казни этак помешать хотел... ну, что же, не вышло, новую... Это быстро ведь, Жан, знаешь, самое страшное, что — быстро: меньше часу прошло, как новую перекладину приладили, и веревки... Но это уже где-то в четвертом или даже пятом часу было, светло уже почти, виселицу они многие уже видели, кто из живых... Может, не поняли или — что ж, тоже ведь могли не поверить. Знаешь, так бывает ведь, когда видишь что-то совсем непривычное или, напротив, страшное, то как будто и не видишь вовсе, бывало с тобой такое?
Иван покачал головой, боясь, что, если перебьет брата, тот не закончит рассказ никогда.
- Тогда ты не поймешь и не поверишь, а я не объясню сейчас, - махнул рукой Сергей: - Пусть, не важно. Словом, казнь начали, когда уже все живые разошлись.
Он опять назвал осужденных на гражданскую казнь «живыми», как застряло у него это словечко. Те живые, а эти…
- …и тут только
смертников повели.
А, да, вот как: смертники.

(дальше )
About this Entry
свобода/они