?

Log in

No account? Create an account
About this Journal
Current Month
 1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30
14 ноя, 2014 @ 00:51 Следствие, отчет, часть 3 - Хэй, соколы, Черный ворон, сон о Петербурге, Поджио Александр Викторович
3
...Ах, вылетела пташка, да не долетела...
(«Кони беспредела»)


Смешно – мне в самом деле легче. Настолько, что хватает даже на то, чтобы прислушаться к долетающим из-за стены и двери голосам. Теодор Вадковский жалуется на то, что в камере его душно, ему, кажется, позволили открыть дверь, но там встал часовой – и голос соседа теперь звучит хоть и громче, но неразборчивее, видимо – дальше отодвинулся. Еще какие-то звуки слышны снизу или с лестницы, я пытаюсь разобрать, но ничего… А потом я слышу полузнакомый голос – ясный, совершенно сияющий голос заводит «Хэй, соколы» - и застываю у двери своей каморки, уже ни стен ее, ни косого потолка не видя. …горы, лес и долы – любимый мой Полуденный край, я не знаю, кто вернул его мне сейчас, но вот же небо сияет, как этот голос, и холмы вкруг Тульчина зелены, воздух сладкий и легкий – вина дайте! – пряный и пьяный, и даже пыль над дорогой кажется золотом… A як умру поховайте на зеленой Украине – которой я, пожалуй, и не увижу больше. Но вот так – увидел, Господи, кто бы ни был этот певец, сбереги его, пожалуйста, может, хоть он увидит вновь горы, лес и долы… Подпевать я зря пытался, вышло все в слезы – но тут-то мне не от кого прятаться.
А через какое-то время снизу опять раздались голоса – но уже совершенно иные. Кажется, его превосходительство генерал Чернышев отправился инспектировать крепость самолично – в поисках какой-то новой крамолы, судя по грозным рыкам. Кто-то еще кричит, Чернышев ревет: «Я вас всех в Сибири раньше этих сгною!» - про солдат, получается. Так, а с обыском он ведь после наверх явится, сюда. А у меня письмо, лишние листы, перо! Стучу в дверь, караульный – фамилия у него Гриб, имени не помню – открывает, косясь в сторону лестницы. Тоже слышит, разумеется. Сую ему в руки все, что положено было отбирать после письменных ответов:
- Держи, а то он с тебя голову снимет.
Гриб – человек понятливый, бумаги взял, дверь запер. Ладно, все, что хотел, я написал уже (один лист все же завалился под край стола – и пригодился после). Письмо отца прячу за отворот сапога, туда же и спички – вдруг еще сочтут, что я поджог устрою? А всего-то не люблю просить, когда курить водят. «Жития святых» мне какое-то время назад караульный Гриб вернул обратно, сказал, что не знает, что там за закладка выпала? – ну, выпала, мне не досталась, а книгу… Беру книгу, надеваю очки и погружаюсь в чтение. Придет Чернышев, нет ли – хоть почитаю.
Сам в камеру не зашел, глянул через дверь, у меня покрутился какой-то унтер, но ничего предосудительного не нашел, да и вообще на нашем этаже все обошлось тихо. Чернышев еще порычал, погрозил – будто кот, упустивший добычу. Ну, или не кот, а такой вот… Черный ворон.

Черный ворон, что ж ты вьешься
Над моею головой?
Ты добычи не дождешься,
Черный ворон, я не твой!


Не думал, что у меня получится так громко и так насмешливо – петь. То голоса нет, а то пожалуйста, даже соседям слышно! И – слышу, как мне подпевают: Теодор, потом еще кто-то, неужели Мишель? Дальше голоса не узнаю, но похоже, нас тут много – и всем нам пусть на миг, но легче и светлее от того, хотя бы, что
Ты добычи не дождешься!
Черный ворон, я не твой.

А вот продолжить я не могу. Пытаюсь – и… нет. Да и не надо – дальше, что там? «…ей скажи, моей любезной: я женился на другой. Калена стрела венчала да средь битвы роковой. Вижу, смерть моя приходит... Черный ворон, я не твой» - нет, зачем? это ведь никого не утешит.
- Павел Иванович! – Теодор Вадковский, тоже подпевавший «Ворону», стучит в стену: - Павел Иванович, сосед мой, Мишель Бестужев…
- Да, что он?!
С Мишелем тоже… пришлось выбирать, и вот тут я, признаюсь, выбрал себя. Потому что, право, обвинение было совсем уж абсурдным: будто письмо к Полякам об истреблении Цесаревича он, Мишель, написал по моему Приказу. Взять на себя эту Вину мне не хватило… самоотречения, пожалуй: чего я точно не делал, так это подобного Приказа никому не давал. Зачем Мишель вообще признал это письмо, которое два с лишним года назад по решению Директории уничтожили? – не понял тогда, а теперь и спрашивать не стану: мало ли, что и почему кто признает? Но от Приказания отрицался, правда, рассказал, как дружно все мы не доверяли Полякам. Вот, может быть, из-за этих – да, и моих тоже – рассуждений Бестужев и решил столь крайними Мерами привязать Поляков к соблюдению Договора с нами. Про уничтожение письма тоже сказал, но совесть меня все равно ела: ужели сложно было признать? (Хорошо, кстати, что не признал – но это мне потом ясно стало, позже уже. До чего плохо у меня всегда получалось помнить, что не я один обвиняюсь, есть и другие…).
Но сказать все это я не успеваю, да и не нужны Мишелю мои извинения – Вадковский о другом просил:
- Не могли бы вы, Павел Иванович, его как-нибудь… утешить, ободрить? Тяжело ему, он совсем духом упал, а я ему человек чужой, меня он не слышит, а вы – знакомый. Попробуете? А я передам.
Я пытаюсь сам до Мишеля докричаться, говорю, что надо верить, что Господь не оставит. Как по подсказке – кричу почти, чтобы он не отчаивался и помнил, что мы (кто? мы с ним, они с Сергеем, все мы – узники Петропавловской крепости?) мы – христовы, что на суд земной не надо надеяться, но на Суд Божий уповать. И, да, пусть только Мишель не отчаивается. Что-то из этого Вадковский передал по-своему, но близко, не знаю, стало ли Мишелю хоть немного легче?
А мне – чуть ли не сразу же – передали книгу… Передал – Сашка, князь Барятинский – вот так и передал, сам – будто руку протянул. То, что он здесь, конечно, то еще утешение, но зато живой, верно, здоровый и уж точно – в здравом уме. Потому что передал он мне Евангелие – другое, не то, что я отдал с отцом Петром для Сергея. Но и Сашка передал не просто так: тоже сделал закладку. От Иоанна, та глава, где Он прощается с учениками на Тайной Вечере. Открываю разворот. Сашка, что ты хочешь, чтобы я прочел?
Выхватываю взглядом строки – знакомые, но сейчас вижу их словно впервые:
- В доме Отца Моего обителей много. А если бы не так, Я сказал бы вам: Я иду приготовить место вам. /…/ Мир оставляю вам, мир Мой даю вам; не так, как мир дает, Я даю вам. Да не смущается сердце ваше и да не устрашается. /…/ Как возлюбил Меня Отец, и Я возлюбил вас; пребудьте в любви Моей. Если заповеди Мои соблюдете, пребудете в любви Моей, как и Я соблюл заповеди Отца Моего и пребываю в Его любви. Сие сказал Я вам, да радость Моя в вас пребудет и радость ваша будет совершенна. Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.
Кажется, это нужно не только мне – но всем. Кажется, это нужно прочесть вслух. А, да. Ведь я уже и читаю…
- Сие заповедаю вам, да любите друг друга. Если мир вас ненавидит, знайте, что Меня прежде вас возненавидел. Если бы вы были от мира, то мир любил бы свое; а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир.
- Сам с собой разговаривает, верно, тронулся? – говорит за дверью кто-то из караульных. – Может, священника к нему позвать?
Но пока не зовут, и на том спасибо. Все же меня услышали – и, наверное, не только караульные?
И опять необъяснимо клонит в сон. Вроде, и не ночь на дворе…

…день ясный, но облачный – в окна видно белое небо. Оглядываюсь – я тут первый, хозяев еще нет – но успеваю только книжные полки увидеть, да стол – а вот, кажется, и хозяин пришел: молодой человек в коричневой паре, светловолосый и очень… романтичного, так сказать, вида, с гусиным пером в руках. Рылеев, поэт. Знакомимся, обмениваемся несколькими фразами – и тут он начинает говорить, как рад меня видеть, потому что для него мой приезд – верное подтверждение тому, что общества Севера и Юга могут и должны действовать сообща. Это и моя цель, и прекрасно, что с Рылеевым мы единомысленны. Говорим несколько о том, какие Образы правления ему и мне кажутся более подходящими России – счастье, что необходимость Перемен мне не приходится ему доказывать! Через короткое время приходит еще один человек, которому я разом и рад – и не слишком: Никита Муравьев в последнюю нашу встречу, первую здесь, больше спорил со мной, чем соглашался. Но все же – рад, я по нему, оказывается, соскучился и, право, почему бы нам и не разрешить все наши споры? Ведь это – да, конечно, очень важные все предметы, но ведь в главном-то мы остались прежними и мыслей своих не изменили? В разговор о грядущих переменах Нико вступает не сразу, но Рылеев словно смущается, отходит в угол. А мы – как в старые дни! – говорим о том, что так необходимо сделать, какие перемены… Да, перемены – и более всего в том, что мы с Нико более не единомышленники, каждое мое слово вызывает у него возражения, на которые я тоже с жаром отвечаю. Потому что прав – я, не Нико, каким бы умным и знающим он ни был. Он все же немного – обитатель Аркадии, он уверен, что знает жизнь – но знает ее все же несколько идеально, поверхностно, в теории. Да, народ не признает власти без Царя, испокон веку Русский человек ждет своего доброго Царя и ничего иного… Да, может быть, и ждет – но дождался ли хоть когда-то? Нет, это неверно, дело не в Царе или его отсутствии, дело в том, чтобы сделать самую жизнь народа такой, от которой не захочешь отказаться. Когда станет понятно, что Справедливые законы не одной только прихотью царя созданы, но есть сами по себе, когда мужик получит – по Справедливости – ту землю, на которой он работает, когда… Да, но сколько этой земли? Я твердо убежден, что Частная собственность – суть священный закон и ее никто не в праве… Да, но речь не о том, чтобы лишить дворянство собственности, речь идет о перераспределении земли от тех, кто не может или не умеет на ней работать, к тем, кто способен получить от земли доход… Да, но бесплатно не более того надела, который и теперь в личном распоряжении мужика… Нет, Нико, это не надел, а слезы, а на большой участок крестьянин не может заработать, будучи обложен то барщиной, то оброком, не может – не принадлежа самому себе! Ты обрекаешь дворян на нищету! – Нет, часть земли останется в их распоряжении. И, кстати, есть способ, что поможет избежать обнищания, надо только…
Бедный Рылеев, мы все никак не даем ему возможности перевести разговор с крестьянской реформы на что-то более близкое по времени и касающееся Деятельности Общества, а не грядущих Перемен. Но – спасибо ему – о насущном мы тоже говорим, о том, что и как нужно делать, чтобы приблизить самую возможность Перемены эти осуществить. Просвещение – вот, что нужно в первую очередь, мы можем создать идеальные законы, но их необходимо будет разъяснять, а как и кому? Нико уверен, что свою Конституцию он, дописав, распространит среди людей, даже и непричастных к Обществу. Мне это кажется неосторожным, я прошу все же прежде присмотреться, так сказать, к читателям. Кажется, Нико и сам это понимает. В ходе спора в комнате появляется еще один гость – молодой человек в сюртуке, который представляется нам Федором Вадковским. Наверное, не в форме ради
конспирации, что же, это предусмотрительно, хотя и излишне, наверное? Впрочем, ему я рад – значит, те гвардейцы, которых принял в свой приезд Сашка Барятинский, оказались дельными людьми, от Общества не отошли – и вот даже готовы всячески содействовать, Вадковский предлагает типографию устроить, где без цензуры печатать наши и переводные работы. Это здорово, говорит Рылеев, но кто будет читать? Просвещение еще не достигло таких высот – и Бог весть, достигнет ли?
Когда пришел Оболенский – до или после Вадковского – я не помню, он больше слушал, но, кажется, был не на стороне Никиты с его «огородиком» и добрым Царем для народа. Умный, цепкий, очень молодой и очень, очень горячий к нашему общему делу – такой человек Северному обществу нужен, как воздух, здесь все слишком разобщены, хотя ведь в одном городе живут, собираться могут хоть каждый день – а вот договориться все никак не выходит. Но вот Оболенский и Вадковский, кажется, могут найти общий язык, Рылеев, кажется, готов вдохновлять всех, если ему кто-нибудь подсказал направление… Остается занятый своими проектами Никита – и Трубецкой, чьих мыслей и суждений я, можно сказать, и не услышал. Что же, не так все и плохо? Есть те, кто поддержит объединение Обществ, есть те, кто готов всячески содействовать – осталось выработать, все-таки, общий Проект правления, который поддержат все. И тогда, в самом деле, кажется, все будет готово. Общий проект – дело, конечно, долгое и сложное, но все же создать его мне представляется возможным.
На том и остаемся, решив заново встретиться в двадцать шестом году, окончательно выработать План Преобразований, а до того стараться всячески увеличивать число членов, особенно среди военных, соблюдая, однако, должную осторожность. И, да, типография. Пусть же будет, возможно, что у напечатанных в ней книг читатели все же найдутся.
- Итак, будем, господа, по возможности, держать связь и работать сообща. И до встречи в двадцать шестом году!


…а ведь и в самом деле – встретились.

*
Теодор Вадковский окликает:
- Как вы, Павел Иванович?
- Задремал, - отвечаю, потому что он, может быть, звал меня, да я не слышал?
- А я вот тоже спал, - задумчиво говорит, словно не мне. Забавно – мы могли друг другу присниться? Хочу спросить, что снилось ему, но Теодор продолжает тем же тоном: - Во сне ведь все можно исправить, никто не ссорится, все можно исправить…
Я что-то неопределенное отвечаю, мне ведь тоже снилось отнюдь не то, что произошло в Петербурге в двадцать четвертом! И с трудом удерживаю себя, чтобы не сказать: можно исправить, но потом придется просыпаться. Впрочем, Теодор Вадковский и без меня это понимает, зачем же еще добавлять?
У него, кажется, цинга – я слышал, как врач его расспрашивал, сетовал еще, мол, чем же вас тут лечить? – луковицу принес, хотя Теодору не меньше луковицы помогли бы солнечный свет и свежий воздух. Каморка у него такая же, как моя – ящик без окон, какой тут прок-то от одной луковицы? Впрочем, врач хотя бы что-то сделать попытался, может быть, мне его тоже есть смысл позвать? Сердце ноет сильнее обычного, уже больно просто – и никак не проходит. Ну, не выдержал, постучал караульному, попросил привести врача… А через несколько минут уже другой караульный потребовал меня на допрос в Комитет. Не дождался я врача, зато, когда вышел и пока поправлял мундир и ждал, чтобы мне глаза завязали – увидел князя Сергея, успел увидеть. Его, верно, привели откуда-то, он у двери своей каморки стоял, оглянулся – и мы сцепились взглядами. Я после понял, как он смотрел: так же, как и я, с одним желанием только – насмотреться на прощанье. Ну… или перед очень долгой разлукой. Пока смотрели, еще подумал, что могу успеть кинуться к нему – точно успею, хоть руку пожать, хоть обнять – но не шевельнулся. Насмотреться – да, вот так. Напоследок, взглядами словно прощения просили друг у друга, словно – прощались? Нет, не прощались – смотрели. …меньше минуты, наверное: мне завязали глаза и развернули к лестнице.
Караульные меня водили разные, кто просто говорил, что впереди, кто придерживал, кто еще поговорить пытался, но меня под повязкой охватывала странная немота, будто мне и рот завязали тоже. Тот, кто вел меня вниз, подсказывал дорогу и несколько раз направил – там, где начиналась еще одна лестница и все время путалась под руками какая-то занавеска. Он из неразговорчивых – Юрий, кажется, причем это фамилия. Смешно, думал о чем-то обрывками, но даже представить не пытался, для чего ведут в Комитет. От входа – вправо.
…не то, чтобы я об этом забыл… Хотя – да, и забыл тоже. И теперь вопросы, которые зачитывает мне господин Адлерберг, вызывают у меня оторопь.
- …отставной подполковник Поджио… - он, оказывается, в сентябре двадцать четвертого года еще слышал от меня о Плане истребления всей Августейшей фамилии, причем это я обсуждал прямо с оным Поджио, заставив его со всеми ужаснейшими Предложениям соглашаться. И самое главное: – …исчисляли при нем Жертв из императорской Фамилии, и число этих жертв составило тринадцать!
Я, признаться, столько народу и не вспомню сейчас, не понимаю даже, о ком речь? Но это не все, из разговора с подполковником Поджио определительно ясно, что у меня уже все посчитано было и даже найден человек, способный сие исполнить.
- …и поручил князю Барятинскому набрать двенадцать человек решительнейших для сего. И тот, по вашим словам, уже нескольких имеет. Далее…
…ага, вот она la garde perdu, про которую меня уже спрашивали. И вот оно, многократно упомянутое поручение Барятинскому. Но остальное для меня новости – что тринадцать Жертв Императорской фамилии, что распределение мест в Министерствах среди членов Общества, одно еще совпало – что я сам никакого Поста занимать не хочу, но не в одной только нерусской фамилии моей дело, впрочем…
- Что вы на это скажете, полковник?
Зря он мне предложил сесть и зря я согласился – очень неудобно. Стоять легче, уж не знаю, почему. Крепче держусь, что ли?
- Что же на это можно сказать? – я старательно вспоминаю нашу встречу с Поджио, начало которой он почти верно передал, но после наполнил кровавыми Подробностями, коих не было, по крайней мере я их совершенно припомнить не могу. Ни про жертвы – тем более, таким числом! – ни про la garde perdu, который надо набрать из людей вне общества, дабы после отвратить от Общества укоризну – ни о чем подобном ни речи не шло, ни даже мыслей такого рода у меня не было никогда. Что верно – то, что я не стремлюсь стать правителем России, да, и потому, что сам немец, а более, потому что по свершении Революции собирался уйти в монастырь. Временное же Правление должны были составить известные в России и умнейшие Чиновники, среди которых, да, разумеется, могли быть и члены Общества, но не единственно они.
Пытаюсь перевести дух. Сердце болит и сильно, только вот обморока тут мне и не хватало. Лучше не обращать внимания – ну, болит, пусть. Не это важно, а то, что скажет Адлерберг.
- Вы готовы все это утвердить на очной ставке с подполковником Поджио?
…больно-то как… ладно, не важно… колонна тут есть, если на нее опереться…
- Да, готов.
- Приведите Поджио, - распоряжается на сей раз не Адлерберг, а сидящий рядом с ним генерал-адъютант Бенкендорф. Надо ждать, а тяжело – и я прошу у господ следователей, можно ли мне воды. Адлерберг протягивает стакан:
- Пожалуйста.
Это не вода, чай, но так даже и лучше. А вот садиться мне не стоит – я не слишком уверен, что сумею подняться. Лучше опять к колонне.
Сзади, за полотняной ширмой, опять начинается шум, собственно, в первый раз Адлерберг мне и предлагал сесть из-за этого: громко слишком, нам бы обоим перекрикивать пришлось. Но вот, вроде бы, стихло – и тут опять. Я не вслушиваюсь, допрос – это то, что я, к примеру, пожелал бы оставить без свидетелей. Но против воли слышу: генерал Чернышев снисходительно дает кому-то мудрый совет:
- Да вы признайтесь, какая вам разница? Иногда даже и лучше признаться в том, чего не совершил, чем упорствовать. Я бы на вашем месте так и сделал.
Кхм. До чего откровенно-то. Адлерберг тоже слышал господина следователя, глянул на меня близоруким взглядом, кивнул:
- Вот, видите, какой разумный совет! – то ли пошутил, то ли в самом деле так переменился? Впрочем, кажется, шутил. Впрочем, кажется, тут шутки и кончились.
Отставной подполковник Поджио держится так, словно ожидает от меня – почему? – удара или нападения. Ему-то я что сделал? Адлерберг ровным голосом зачитывает ему его показания, спрашивает, так ли все было…
Александр Викторович смотрит на меня яркими глазами лисицы:
- В сентябре двадцать четвертого года…
Он все подтверждает. Весь этот кровавый театральный бред – он подтверждает, сопровождая подробностями, о которых умолчал в показаниях.
- …спросил меня, понимаю ли я, что это дело ужаснейшее? Я сказал, что вполне, потому что в белых перчатках революции не сделать. Тогда господин Пестель руку свою сжал, чтобы вести счет по пальцам – и число жертв составило тринадцать…
…хорошая колонна у меня за спиной. Крепкая.
Господа следователи выразительно на меня смотрят. Нет, ну вот это уже через край просто. Показываю обе свои руки – пальцев у меня десять, никак не больше.
- Но… как?
Александр Викторович показывает, как – очень выразительные у него жесты, на мои не похожи ничуть. Хотя это, конечно же, ничего не доказывает.
- Да я стольких и назвать-то не могу! – в самом деле, о ком Поджио говорит, почему жертв – даже если счесть их жертвами по одному только перечислению – оказалось тринадцать?
- Господин Поджио? – окликает Адлерберг. Бенкендорф все это время, не поднимая головы, изучает какие-то бумаги. До нас ему дела нет никакого. – Вы можете припомнить?
- Могу, тем более, что я сам… - сбивается, Бенкендорф коротко взглядывает поверх очков – и снова опускает глаза. Адлерберг подхватывает:
- Вы сами что? Вы называли, а полковник считал? Или наоборот?
- Получается, что я… - он почему-то теряется, но тут же вновь обретает твердость. – Этими жертвами прежде всего названы были Великие князья, после…
- Все, я понял!
…почему я думал, что хуже всего – когда ты уличаешь знакомого или даже друга? Когда пытаешься отстоять свои показания, а то и жизнь свою – и не понимаешь, в конце концов, лжец ты или подлец? Да, это страшно – но так же страшна и чужая уверенность в том, чего ты сам никогда не совершал! Кажется, будто с ума сходишь и пол под ногами начинает с тошнотворной медлительностью поворачиваться, как палуба в качку. То есть, этот молодой человек, с которым, я помню, мы беседовали два вечера осенью двадцать четвертого года, уверился, что я тогда с ним – едва знакомым! – уже обсуждал чуть ли не поименный состав жертв из Августейшей фамилии, коих собирался истребить? И в их число включил не только Великих князей, но и всех сыновей всех дочерей Павла Первого? И Александра Николаевича для полного числа?
- Но, послушайте, да какой же смысл хотя бы, в том, чтобы убивать младенцев?
От растерянности, не иначе, я пытаюсь воззвать к здравому смыслу и логике, вместо того, чтобы просто отрицать самое это обвинение. Что же, Александр Викторович разъясняет мне смысл сей, на который будто бы я открыл ему глаза – и он, признавая мои доводы, совершенно согласился с тем, что:
- …иной раз и капли царской крови достаточно было, чтобы возвести на трон наследника. Да и не обязательно ждать совершеннолетия, чтобы тебя подняли на знамя, под которым вспыхнет новая Вандея, - не поручусь, что запомнил его слова в точности, но понял верно. Беда в том, что я ничего подобного не говорил. О том, что Великие князья могут привести с собой войска – да, говорил и не раз, о том, что именно они представляют для введения нового Порядка наибольшую опасность – тоже, но остальные-то здесь при чем?
- Нет же. Не в этом дело. Наследники сии – суть наследники престолов тех стран, в коих пребывают. То есть, конечно, престол Российский – вещь соблазнительная, но в таком случае будет не Вандея, не междуусобие, но просто вторжение противника, а с этим не трудно будет справиться. Да и…
…и еще что-то говорю. Понимая, что еще немного – и я на все соглашусь, лишь бы уйти и лечь, чтобы не шатался пол. Впрочем, можно опять лечь на колонну спиной – и выдержать еще немного.
- …кто сии лица? Полковник!
Ага, если не тринадцать человек, из которых больше половины еще пачкают пеленки, то кого же я – и Общество разом! – считали за вероятных жертв?
- Если речь и шла о… лицах, могущих создать препятствия, - я пытаюсь избежать слова «жертвы», еще вцепятся, сочтут, что признался. Впрочем, попытка моя заранее бессмысленна. А все же: - То за таковых мы считали Цесаревича Константина Павловича и ныне царствующего тогда Великого князя Николая Павловича, о Михаиле Павловиче, как о человеке, не столь известном в войске, мы, признаться, не думали…
Почему-то это высказывание следователей насмешило – ну, да, не думали, кто его вообще всерьез воспринимал? Но если сравнивать, то внуки Павла Первого еще более… не серьезные лица.
- И все-таки… - и опять тот же вопрос, так исчисляли ли как жертв? Ответить «нет» - значит добиться одного лишь: мне заново зададут тот же вопрос, да еще Поджио добавит от себя каких-нибудь подробностей и речей, в которых я себя ни за что не узнаю. И – да, Адлерберг все грозится зачитать мне полный список жертв – да зачем они мне, я-то их не считал! Но так ответить – да, все равно, что не ответить вовсе. А ведь показаний у отставного подполковника Поджио было куда более одного это несчастного списка. Что же, временно оставим сей пункт, перейдем к другому?
- Хорошо, тогда объясните, какое поручение вы дали князю Барятинскому?
- Никакого не давал, - вспоминаю, что писал, пытаюсь добавить про доставление известий из Тульчина в Линцы, но назвать его не успеваю, Адлерберг, будто не заметив, продолжает:
- Для чего вы поручали ему набрать двенадцать человек решительных, если не для цели истребления исчисленных жертв?
- Я никакого поручения Барятинскому не давал!
- Вам что, полковник, с Барятинским очную ставку устроить?
- Пожалуйста, устройте! – мне уже все равно, очной ставкой больше, очной меньше, но Сашке никакого поручения!.. Счастье, что тогда я не сообразил, что могла значить эта угроза очной ставки – не до нее было, мне бы другую отвести.
- Хорошо, пока продолжим, - продолжение, надо сказать, не многим лучше было: - Вы утверждаете, что для первого действия революции вы планировали воспользоваться заговором лиц вне общества. Так?
Киваю:
- Не столько планировал, ибо окончательного плана не было. Но рассчитывал – да, так.
- Это вы и называете теорией?
- Да, - не понимаю, куда он клонит – и не понимаю, сколько еще смогу простоять. Недолго, боюсь...
- Хорошо. Тогда для чего, если не для отвращения укоризны от Общества, вы намеревались воспользоваться отрядом лиц вне общества?
Это-то что за бред?!
- Послушайте, господин Адлерберг, я уже говорил и причину сию называл в прошлых своих ответах! Поскольку среди членов Общества я не видел никого, кто был бы способен на цареубийство, но при том слышал о людях, выражавших сильное негодование на блаженной памяти… на Его Величество Александра Павловича. Поэтому думал, что если есть один или двое вне Общества, то, верно, и другие найдутся, кто сможет совершить заговор. При чем здесь укоризна?
Поджио опять развивает тему – и добавляет, что всячески мою мысль одобрял и сам был готов послужить революции в том отряде, коим после Общество собиралось пожертвовать. Господи Боже, не сошел ли я с ума? Или Поджио сошел? Или он не со мной тогда разговаривал?
- Ни я, ни тем более Общество все никогда такого не предполагали!
- Значит, вы отрицаете, господин Пестель?
- Да, совершенно.
- Хорошо, - оборачивается к сидящему рядом чиновнику: - Господин Ивановский, отметьте это, - и снова к нам, к Поджио и ко мне: - Тогда следующий вопрос — о назначении в министерства членов общества. Так ли это происходило?
Пытаюсь объяснить, в чем разница между раздачей мест и возможным назначением кого-нибудь — но, право, после всех прочих пунктов этот кажется мне каким-то незначущим. Ну, назначал, или не назначал, в конце концов, это не la garde perdu и не младенцы царской крови. Кажется, и Поджио тоже устал доказывать, как восхищался моими решительными и далеко идущими планами. Последний вопрос — про Главу Правительства и немецкую фамилию – не вызывает у меня ничего, кроме неловкости от того, что опять приходиться говорить про уход в Монастырь. Сейчас эта, в высшей степени логичная и правильная мера кажется мне какой-то нелепостью: в какой монастырь я, собственно, собрался? У лютеран и монастырей-то нет... Поджио глядит на меня недоуменно — либо забыл мои слова, либо не узнает их. Ну и... ладно, пусть. Я больше ничего не могу доказывать и даже отбиваться от обвинений не могу тоже. К Поджио у Комитета вопросов больше нет, ему дают подписать протокол — и он уходит, я даже не замечаю, как. Потому что мой допрос еще не окончен.
- Итак, полковник, вы признаете, что называли членов Августейшей фамилии. С какой целью вы это делали?
Господи, это же никогда не кончится?
- Какое поручение вы дали князю Барятинскому?
- Послушайте! Никакого поручения я не давал ни Барятинскому, ниже Бестужеву, ни тем более Лунину, откуда вы его взяли?
- Членов Августейшей фамилии вы перечисляли как жертв?
- Стольких — нет! – Ну, в самом же деле, это ведь... эта грязь же на всех ляжет, даже если я признаюсь, что — да, я один хотел, собирался...
- Слушайте, полковник, мне вам что, всех поименно зачитать?! – Адлерберг разворачивает к себе лист с какими-то рисунками, накрывает его ладонью. – Ну, что? Вы признаете, или я зачитаю? А потом еще и Барятинского позову для очной ставки?
- Нет, это вы меня послушайте! – отшатываюсь от своей спасительной колонны и нависаю над Адлербергом. – Я уже говорил и повторяю, что единственные, кого еще можно назвать вероятными жертвами — суть Великие князья и собственно покойный Император, только четверо, - не удерживаюсь: - и вот на это число моей руки вполне хватит.
- Да какая вам разница, Пестель, четыре или тринадцать? – спрашивает, кажется, не Адлерберг, впрочем, может, и он — я как-то слышу и вижу уже несколько смутно. Мне-то разница есть:
- Никого, кроме них, Общество не считало лицами, способными препятствовать введению нового Порядка. И уж тем более никто не желал крови детей, это... Этого не было. И, - вскидываюсь, - никакого поручения Барятинскому я не давал.
Этакий «Карфаген» мой — не давал поручения. Что я буду делать, если сейчас приведут Сашку и он подтвердит: да, поручил найти двенадцать человек решительных? Не знаю... кажется, что сдамся, но на деле — нет, не знаю.
- Значит, вы все-таки отказываетесь? – Адлерберг смотрит устало и презрительно, верно, я ему надоел смертельно.
- Отказываюсь. Четверых мне вполне хватит! – для чего хватит, не уточняю, да и так ведь понятно.
- Хорошо. А места в министерствах раздавали?
На Министерства меня уже не хватает.
- Можно и так сказать. Да, я предполагал... да.
- Хорошо, подписывайте! – протягивает мне протокол: - Подписывайте же!
Показания Поджио в половину от того, что я каким-то образом наговорил. Пытаюсь прочесть — но быстро бросаю это занятие, все равно не разбираю слов. Кажется, ничего лишнего, но что точно? - не важно. Подписываю — и сам удивляюсь, что еще держусь на ногах. Караульный завязывает мне глаза и выводит. За дверью Комитета кто-то касается меня и произносит:
- С Богом! – а я даже ответить не могу. Поднимаюсь по лестнице, потом по следующей — и вдруг теряю ступени, не понимаю, куда идти. Почему-то стена, но ведь была же... где-то тут же были ступени? Караульному меня пришлось за плечи разворачивать, пока я не понял, где же эта лестница — справа оказалась, а я все пытался прямо пройти. Куда уж мне прямо... У двери моей каморки, снимая повязку, караульный Юрий тоже говорит мне:
- С Богом.
- Спасибо, - отзываюсь, едва сам себя слыша. Очень это нужное пожелание сейчас, очень... потому что один я, наверное, не выдержу, а с Богом — как-нибудь справлюсь.
About this Entry
черно-белый
[User Picture Icon]
From:arkthur_kl
Date:Ноябрь, 14, 2014 11:51 (UTC)
(Линк-на-тред)
Я очень хотел перевести разговор с проектов обеих Конституций на то, как возмущение организовывать будем. Но я помнил, что не циничного Ильича играю и не революционного матроса, поэтому прямо так спросить, как полки бунтовать и царя с семейством мочить, я, конечно, не мог себе позволить.
Так впечатление от разговора, конечно, было совершенно иным, чем в деле описано. Но тут на игре точно по нотам и не отыграешь, это понятно.
Потом уже, когда я на себя сам все показал, и Чернышев от меня хотел информации про Пестеля, я как раз наоборот требовал, чтобы он записал, что все что я знаю, это со слов Трубецкого, а что он враль известный мы все знаем. Но и в любом случае пересказ чужих слов не может считаться свидетельскими показаниями. Он честно это отметил.
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Ноябрь, 14, 2014 23:02 (UTC)
(Линк-на-тред)
Знаешь, хоть и не вышло так, как описано в деле, но вполне легло в смысл снов, как возможности, пусть не в реальности, но исправить что-то, не поссориться, не струсить или не отказаться от выбора. В Петербурге получилось не поссориться (ну, почти), а про то, как кого мочить и не вышло бы заговорить, т.к. мы еще не перешли на варианты правления - республику или что иное.
[User Picture Icon]
From:naiwen
Date:Ноябрь, 14, 2014 17:20 (UTC)
(Линк-на-тред)
*** Если бы вы были от мира, то мир любил бы свое; а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир.
Я вот вспомнила - эту цитата написана на иконе, которая атрибутировалась как кисти Громницкого, в Бельском... то есть, вот, там икона - "Распятие", и на ней сохранился этот текст-цитата.
Я вот только сейчас поняла, что у нас в игре ход событий оказался чуть-чуть сдвинутым по сравнению с реальностью. Ведь в реальности сначала происходит очная ставка с Поджио (и именно после нее, кажется - уже все решено и понятно) - а затем цикл очных ставок по Каменке. А в игре получается наоборот: сначала вся Каменка, и только потом - 13 пальцев.
[User Picture Icon]
From:kemenkiri
Date:Ноябрь, 16, 2014 01:29 (UTC)
(Линк-на-тред)
Елки-палки... Книга-то сама на ней открылась...
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Ноябрь, 16, 2014 03:22 (UTC)
(Линк-на-тред)
ну, так. Это тоже было очень внятно дано: и Книга сама откроется, и слова будут самые нужные.
[User Picture Icon]
From:hild_0
Date:Ноябрь, 16, 2014 16:29 (UTC)
(Линк-на-тред)
Спасибо Тебе.
Он-таки действительно думал про монастырь?
А отец, когда написал, что "забыл" - он действительно пытался так спасти остальных, да?

Тогда господин Пестель руку свою сжал, чтобы вести счет по пальцам видимо, он еще и сапог снял...
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Ноябрь, 17, 2014 22:29 (UTC)
(Линк-на-тред)
да, думал, хотя не понимаю, как стал бы осуществлять, пришлось бы конфессию менять.
что же до письма - это только и единственно реалии "Следствия", так-то Иван Борисович ничего подобного не писал, напротив.

про сапог - гениально:-)))
[User Picture Icon]
From:hild_0
Date:Ноябрь, 22, 2014 15:55 (UTC)
(Линк-на-тред)
Знаешь, мне приходилось встречать у протестантов такую фишку - умом-то они понимают, что они протестанты вот такие-то, вот тем-то и тем-то отличаются от кого-то другого - но как бы это... не ощущается, что ли. То есть человек думает про монастырь, например, и совершенно не ощущает, что для этого пришлось бы менять конфессию, потому что это не наша фишка, чужая. Я не говорю, что у него так - но мне такое попадалось и больше одного раза.
...Возможно, если человек живет в реалиях, где монастыри, святые и еще что-то есть, то для него - по сути, по мировоззрению, это тоже есть, если даже по катехизису и нету.

Видимо, у кого-то из персонажей было туго с математикой, поэтому считать он умел только до двадцати одного.
А совещания в бане назначать, да.