?

Log in

No account? Create an account
About this Journal
Current Month
 12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31
14 ноя, 2014 @ 00:44 Следствие, отчет, часть 2: Каменка и проблемы выбора
2.
...от идущего ко дну не убудет...
(«Не было такой»)


...утром листы забрали, оставшихся не спросили — прячу под край стола, на всякий случай. Собственно, случай предоставляю себе сам, если можно так сказать: пишу отцу записку. Это, честно сказать, ничуть не легче, чем вопросные пункты, с тою лишь разницей, что не про истребление Августейшей фамилии писать приходится — но от просьбы «забудьте меня» сердце тоже ноет. Впрочем, это не страшно, привык, врачу, что заглядывал с обходом, спрашивал, нет ли жалоб, мне и сказать-то нечего было. Удивительно бодрого вида этот врач, ему даже как-то неловко жаловаться. Отец Петр приходит до того, как меня потребовали в Комитет, но толком переговорить мы не успеваем — я только письмо отдал, надеясь, что уж священника не тронут, а папа... Но про родителей сейчас лучше не думать вовсе — не о них, слава Богу, будут в Комитете спрашивать.
Глаза завязывают, ведут вниз. Караульный подсказывает, что впереди, но от этого немногим легче, слепота — вещь, к которой привыкнуть невозможно. Нет, мне не страшно, я просто не понимаю, куда иду, что впереди, какие порожки, что... По голосам не могу понять, куда же привели, вроде бы — все знал, но путь вслепую словно затмевает память, остаюсь в полной растерянности и, когда снимают платок, не сразу осознаю, где я и чего от меня ждут... А, да. Подойти и отвечать на вопросы.
Собственно, я его видел мельком, но не ждал, что бывший соученик по Пажескому корпусу станет моим следователем. Он, кажется, этого тоже не ожидал, но подготовился лучше меня, по нему не видно даже и тени неловкости или узнавания — для господина Адлерберга я только один из подследственных, что и правильно, сбережет сон и ему и мне. Правда, сейчас не до сна — следователь задает вопросы, мне же требуется на них отвечать. Тот еще канат — разом дать понять, что ничего не скрываешь и при этом не наговорить лишнего. Но пока не приходится выбирать, и я как-то отвечаю. Да, надежду полагали на войско. Нет, определенного решено не было. Нет, не поручал никому. Да, мог и из моих слов, яко теории. Нет, и Барятинскому не поручал. Вопросы Адлерберг задает ровным голосом, как машина – никаких личных отношений, никакой игры на чувствах, ни стыда, ни гнева он у меня вызывать не собирается, ему не раскаяние даже нужно, а просто сведения. Беда, что сведения от меня все какие-то неподходящие – то не так, это иначе, вот этого не было, а было вот то. Такая уж тема, господа Комитет, что поневоле придется осторожничать. Мне страшно не нравится уже мелькавший в вопросах Барятинский и мое ему поручение – но подумать, откуда оно взялось, я не успел.
- …в двадцать третьем году в Каменке у Василия Давыдова оное предположение было возобновлено... Кем именно было возобновлено? …Князь Сергей Волконский показывает, что предложение об истреблении всей Августейшей фамилии сделал в Каменке подполковник Муравьев, так ли это?
…и что-то еще про Испанию. Странно, я… я как-то иначе прочел давешние вопросы? Вроде бы, там про меня шла речь, тут – подполковник Муравьев… И об Испании говорил, но я ни про себя, ни про него толком не помню, мы о Временном правлении спорили – было, а про Истребление?
- …не помню, возможно…
Адлербрег поднимает голову, смотрит в лицо:
- Он или вы?
Так.
…будто падаю. Он – или – я? Пол под ногами плывет. Он – или…
И что я сейчас скажу? При всем том, что на меня уже показано…
…или я?
- …кажется, все-таки Муравьев.
Адлерберг кивает и что-то отмечает на листе. Допрос окончен, мне завязывают глаза и уводят наверх.
Не получается выбрать свою смерть.

…каморка не то, что тесная – она как гроб с крышкой. Потолок скошен, встать в рост можно только у двери. Мухи у лампы – а иного света нет, окон нет, дверь в коридор заперта. Встать, сесть, лечь… потолок прямо перед лицом, руки почему-то сводит, будто скованы запястья. Встать… сесть – вот и все мне оставшиеся способы убежать от мыслей… Нет, это не мысли даже. Клочки, осколки. Я прав? Я солгал? – плевать бы, что солгал, не в первый раз, но тут – я подлец? Я должен был выбрать… А как? как выбрать свою гибель?
Евангелие, которое брал для душевной поддержки. Господи, подскажи! Открываю наугад, руки дрожат почему-то – нет, не от холода. …всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и дом, разделившийся сам в себе, падет – от Луки, там в начале кто-то из учеников просит Его: «Научи нас молиться, как Иоанн научил» - да, наверное, это ответ, но я боюсь его принять. Царство, разделившееся само в себе… Он – или – вы? Царство, разделившееся… Господи, что еще? дай прежде насытиться детям, ибо нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам. Она же сказала Ему в ответ: так, Господи; но и псы под столом едят крохи у детей. Не понимаю… Царица южная восстанет на суд с людьми рода сего – нет, хватит с меня судов. Не могу… Ну, что?
Принесли вопросы – по допросу. Половину пропустил неумышленно, просто не перевернул листа. Вернули – и вот так то же показание Волконского. И – да! – ответил так же. Итак, смотри: свет, который в тебе, не есть ли тьма?
Опять вызывают в Комитет, караульный завязывает глаза. Свет, который в тебе… Да тьма, тьма непроглядная.
Лестница, лестница, несколько дверей, порожки, о которых заботливо предупреждает караульный. Привыкнуть нельзя, а запомнить, кажется, получилось. Последняя дверь, дальше надо вправо…
- Левее! – подталкивает, разворачивает, снимает с глаз повязку.
Так. А вот этого можно было ждать.
Серж Муравьев смотрит на меня, я разом вижу слишком много – и ничего: он плохо выглядит, он прекрасно держится, он знает, что я буду его обвинять. Я не знаю, смогу ли. Не в том дело, что должно выбрать свою смерть, мы не в Спарте, в конце концов. Просто… просто всякое царство, разделившееся само в себе… Просто он сейчас и есть – единственное мое Царство, пока Бог миловал меня от других таких же встреч.
- Ну, что же, господа…
Генерал-адъютант Левашов тоже пытается быть равнодушным. Получается плохо, он смотрит на нас, как зритель в ложе – или гурман перед накрытым столом. Мы оба – все равно, кто что покажет, вся наша очная ставка, взаимные обвинения или попытки выкрутиться – все ему словно какой-нибудь деликатес, или в лучшем случае балет. Никогда меня не тянуло в актеры, невыносимое же ремесло…
- …что именно вы, подполковник, возобновили речь об истреблении всей Августейшей фамилии, приводя в качестве довода Испанию…
Что нам та Испания? – но вцепились в нее оба, будто хоть так отсрочить необходимость выбрать себя или другого. Мне надо убедить – или услышать от него прямо: «Это говорил ты», впрочем, я уже не знаю, поверю ли? – но, кажется, что и не услышу. Серж, как я понимаю, пытается объяснить, что Испанию привел с каким-то другим смыслом. Чернышев повышает голос, требует, чтобы мы отвечали, Левашов обрывает коллегу и – зачем? – обращает мое внимание на то, как Серж плохо выглядит. Это я и сам вижу, дальше что? В крепости, кажется, никто здоровья не поправил. О, оказывается, дело не в крепости, и вот это дело Сергею вот сей же час при комитете надо мне разъяснить! Да, он прекрасно держится, даже не вспылил, развернулся ко мне:
- Что же, все просто. Да, мы начали на юге…
А шрам у него над бровью мне не померещился. Начали на юге? Вы – ты – начал? Этот Муравьев в таком духе, что хоть сейчас в поле! Если будут арестованы… как он обещал тогда Крюкову, так и сделал, точно, это после моего ареста, да, подполковник, вы всегда выполняли обещания… Успеваю поймать себя до того, как слова про обещанное прозвучат. Так, этого нельзя, тогда… мысли бегут, Серж довершает краткую повесть о восстании: - И, как видишь, я здесь!
Значит, еще и восстание. И подготовка…
- Зачем? Ведь на Юге ничего не было готово! – выпаливаю ему, не надеясь даже, что он поймет: это господам Комитету предназначено, пусть думают так. Что-то еще говорю, Левашов требует не финтить и подписывать протокол, мы, сколь я видел, оба остались при своих показаниях – а когда его уводили, мы успели сцепиться руками. Кажется, не заметил никто. Всякое царство… Господи!
- А вы останьтесь. Может присесть, - Левашов любезен, но сидеть мне не хочется. Кого я увижу сейчас?
Мишель выглядит растерянным, светлые волосы от повязки, наверное, встрепаны, лицо… будто только что спал – или плакал, Бог весть. Кажется, теперь он будет меня уличать? Раз я остался?
Ему Левашов сесть не предлагал, спросил:
- Кто первым в Каменке… - Пестель или Сергей Муравьев?
Бедный Мишель, ей-Богу, это ему едва по силам. Называет:
- Пестель, - и будто извиняется: - Павел Иванович, это не потому…
- Что вы на это скажете, полковник?
Ага, и что? я не понимаю, что сказать. Мишель никогда не противоречил Сергею, они не зря порой казались мне вовсе одним человеком – с одним мнением, суждением, прожектерством. Не всегда, конечно, другое дело, что заставить Мишеля выбрать – даже если это была бы правда! – выбрать Сергея невозможно, он любого назовет, даже и себя самого, но только… То есть – для тебя это еще не довод? Не Обязанность признаться, принять Ответственность? Так, Поль? Еще кого-нибудь подождем? Ну жди, жди, самого от себя же тошнит уже…
Чернышев срывается с места – кажется, собрался привести Давыдова. Да, это последний довод, если он хотя бы не помнит! – значит, начал я, а Сергей ни при чем. Генерал Левашов некоторое время наблюдает за нашими попытками то ли утешить друг друга, то ли попросить прощения… Это безумно нелепо: я хочу его утешить – и отказываюсь признавать его показания. Но следующее еще страннее: теперь уходит и Левашов. Он еще жаловался, что Следственному комитету некогда пообедать – наверное, есть ушел? А мы остались вдвоем. Вот тут уже правда плевать, слышат, нет ли. Спрашиваю:
- Мишель, кто?
- Вы, Павел Иванович… - и кажется, что готов сквозь землю провалиться. Опять говорит, что они с Сержем всегда ко мне хорошо относились…
- Я знаю, - я другого не знаю: хватит ли у меня сил, мужества, чести в конце концов, чтобы сделать сейчас тот последний шаг, признать себя первым – и не мучить больше ни Мишеля, ни Давыдова, Сергея не оставлять в неизвестности, хотя ему, пожалуй, и не скажут. Но…
От общего зала нас отгораживает ширма, – из-за которой вдруг раздается голос Адлерберга:
- Ваше превосходительство, что это значит? Господин Левашов! Почему вы устроили здесь этот… дом свиданий?!
Гвардии полковник Адлерберг не кричит, просто несколько повысил голос. Этого, как я гляжу, хватило для того, чтобы его превосходительство Левашов вернулся и завершил нашу с Мишелем очную ставку, дав подписать протокол. Спасибо им с Адлербрегом обоим – мы хотя бы улыбнуться смогли, в нашем положении это редкость. Впрочем, мы оба остались при своих показаниях, на последний шаг я не сумел решиться. Сумел потребовать очной ставки с Василием Давыдовым. Если и он, то…
То, Господи, помоги мне, поддержи, или…
Господи, помоги, пожалуйста.

...пока меня не было, в камере появилась новая книга — Жития святых мучеников. Очень познавательно, верно, в сравнении. Да, кожу не сдирают, без этого обойдемся. Книгу перетряхиваю судорожно, но ничего в ней нет, ни листка, ни строчки на полях. Ладно, значит — это просто так, а что караульный сказал, мол, передали вам, ну... Ну и передали. Может быть, тоже для душевной поддержки? О, да, мне она сейчас, как никогда требуется.
Итак, что у меня за выбор? Сергею, похоже, в самом деле и без того тяжко: восстание — это не просто теории о новом порядке вещей. Весит ли оно — Истребления Фамилии? Может быть... но — если это не я, в самом деле, если не я тогда начал, если — Господи! – хотя бы это обвинение я могу от себя отвести?
Оказывается, стою у стены, что, собрался голову рассадить? Не выйдет, дружок, живи пока.
Жития эти — хватаюсь за книгу, как за спасение. ...а читать не могу...
От вопросных пунктов еще остались два чистых листа и ручка — можно написать дополнительное показание, но какое? что все же я? Нет, не могу. Должен — и... И что ты писать будешь?
Мухи вокруг лампы изводят, зудят, падают на стол. Ну, что ты напишешь?

Жизнь в одну стянулась линию -
Как бы выдержать давление?
Как бы стать себе плотиною?
Чем бы разрешить сомнения?

Дай мне силы, Боже Праведный,
не сорваться на пути.
Дай мне выбор, Боже, правильный,
с чем на Суд к Тебе прийти.

Только сердце сокрушенное
Правит жизни моей линию -
Как исправить совершенное,
Не оговорить невинного?

Дай мне силы, Царь Израиля,
Хоть насколько устоять
Боже, дай мне выбор Правильный
Там, где страшно выбирать.

Как же страшно одиночество -
Совесть мухою изводится...
В Книге Книг одно Пророчество:
Кости мертвые оплотятся

И тогда, о Боже Праведный,
Дай мне встречу и ответ
Смог ли сделать Выбор Правильный,
Если Выбора и нет.


без помарок вообще, без черновика — сразу набело. Никогда стихов не писал, впрочем, это даже и не стихи — не совсем стихи. Просто отсрочка, вдох-выдох. Потом открыл Евангелие. ...кто положит душу свою за други своя...
Спасибо, Господи, я выбрал. Это ведь просто, потому что жизнь, в отличие от любимой Сергеевой математики, предполагает разный ответ в зависимости от перестановки слагаемых. Я пытался выбрать свою жизнь — и едва не выбрал (надеюсь, что успею отказаться!) Сергею смерть. Ну, или что нас ждет в итоге? Словом, худший приговор. А надо всего-то не выбрать его гибели, потому как — Восстание, да еще и с оружием в руках — это приговор, которого я просто не смею усугубить. Вот и все, вот так оно оказалось просто.
Спасибо.
А вот и еще одно стало — просто. Отец Петр принес письмо — от papa, нет, от тайного советника Пестеля. Очень оно... правильно: просил, чтобы забыли, так вот, забыли. «Отец твой» он зачеркнул, тайного советника поставил подписью. И — да, не надо отвечать, вообще не надо никакой неразрешенной переписки, «неблагодарность твоя нестерпима мне» - ну... вот и все, эту часть души можно отгородить, не оборачиваться туда, не пытаться... Ничего не надо, тайный советник Иван Пестель сделал для меня, как ни странно, именно то, что и требовалось: забыл и закрыл дверь. Теперь все несколько... проще. (краем сознания я все-таки пытаюсь думать, что папа вот так старался обезопасить и себя, и меня, был уверен, что письмо перехватят — но такое ведь и отдадут, а он между прочим все мне рассказал: с Воло(1) все в порядке, мама и Софи здоровы... Такой смешной самообман, в который не получается даже поверить...) При священнике, конечно, читать не стал, попросил его передать Сергею Евангелие — с двумя загнутыми уголками. Один — на Царстве, что не должно разделяться, второй — на послании Павла, тоже открывшемся в каком-то из моих метаний. Против слов «они заменили Истину Божию ложью» поставил две чернильные точки. Поймет? Впрочем, это уже не важно.
Листок со стихами вложил в «Житие» - попробовать так передать? Кому, неужели Сергею? – вот уж... не надо, это мой выбор, я не могу на него перекладывать. Тогда Сашке, впрочем, перед ним — поэтом — неловко за свои стихи, лучше пусть прежде Алексей Петрович прочтет, опять, по старой памяти, слог поправит. А там...
А там уже дело не мое. И, да, если в ближайшее время очной ставки с бедным Василием Львовичем мне не устроят — вот тогда воспользуюсь прибереженными листами. Дополнительные показания в Комитете, сколь я помню, всегда брали к сведению.

…говорят – кто, интересно, караульные, что ли? – что эта барышня – дочь плац-майора Подушкина, но на родителя она ничуть не похожа, любит читать книги, половина здешней библиотеки собрана ее стараниями. А еще она, кажется, барышня чувствительная в том значении этого слова, что подразумевает не слезливость, но чувства развитые и облагороженные. По крайней мере одно из этих чувств – Сострадание – мадемуазель Подушкиной не чуждо, ведь не по Должности же она принесла в крепость свои сладости? Принесла и даже передала их узникам – кому лично, кому через караульного. Мне досталось сахарное печенье – и смешно, и трогательно разом, а еще так нездешнее живо, что я и сам поверил, что жив – пока принимал из теплой руки сдобный кружок и доедал последние сахарные крошки. Календаря у меня, разумеется, не было – и я не знаю, почему счел, что печенье это – подарок на Пасху. Наверное, промазал.

Ну, вот и все, я выбрал – теперь осталось выбор сей подтвердить делом. Требуют в Комитет, ведут вслепую и – да, слава Богу – за последним порожком ведут налево. Значит, господа следователи учли мое требование? И будет мне очная ставка с Давыдовым?
Видимо, да. Но прежде несколько слов от его превосходительства генерала Левашова – о тяготе службы, о том, что я мог бы послужить Отечеству с толком, если бы не… И – о том, что в сущности Сергею уже нельзя помочь, участь подполковника Муравьева им самим предрешена, нечего было выходить в поле с Полком! А вот вы, господин Пестель… Да, а вот я, наверное, могу выкрутиться, свалив все на Муравьева, которой и без того обречен. Интересно, Левашов рассчитывал, что я этим воспользуюсь? Вроде – приговором больше, Приговором меньше, не все ли равно? Но если Серж и без моих слов обречен – нет, Господи! – то я тем более не Вправе отягощать его Участь. Свою вину, была она или нет, я на него перевешивать не должен. И почему я раньше-то этого не понял?
Давыдова я едва узнал. Это… чудовищно было, он ведь болен, зачем я его вызывал?!.. совести нет, Поль, как есть – нет у тебя совести. Но я не знал, а Левашов видит – и все равно требует ответа, требует, чтобы Давыдов выбрал между мной и Муравьевым, зачем-то припоминает ему их ссору, говорит, что правда зависит от многих условий… Тут мы уже оба разом отвечаем, что правда ни от чего не зависит! – и назвать ее Василий Львович не в состоянии. Цену он видит ясно и… И почему же я-то опять медлю, до тех пор, пока Левашов, вместо в четвертый раз повторенного: «Так кто первым возобновил разговор об Истреблении фамилии – Пестель или Муравьев?» вдруг произносит:
- А может быть, это были вы? А, Василий Львович? Может быть, это вы – первый?
Смешно – я пытался ответить на предыдущий вопрос Левашова, но, похоже, не был им услышан. Все это издевательство надо было прекращать, Давыдов едва на ногах стоял уже. Но вот такой постановки вопроса: а не Давыдов ли сам? – я не ждал. Шатнулся вперед, чтобы его превосходительство точно расслышал:
- Первым был я! Первым в Каменке разговор об Истреблении Августейшей фамилии начал именно я. Более никто, и уж тем более не отставной полковник Давыдов.
Тот даже как-то оседает – на стену, что ли, пытается опереться. Я краем глаза вижу его, пытаюсь обернуться, улыбнуться хоть как-то – не знаю, что получилось. Подходим подписывать протокол – я едва справляюсь с пером, даже бумагу прорвал: «Не желая обвинить невиновного я отказываюсь от своих прежних показаний насчет подполковника Муравьева» - и подписался, сам бы, пожалуй, свою подпись не узнал. Давыдов тоже пишет – и уходит, сказав то ли «Прощай», то ли «Прости».
Левашов что-то пишет в протоколе, но я не понимаю, что, какую-то отметку. Судя по его лицу, я все-таки не проявил достаточной откровенности. И потому мне велят пока остаться – что, еще одна очная ставка? Да с кем же?
- Пригласите князя Сергея Волконского.
А, да. Ведь еще и он.
Входит – князь. Генерал-майор, но главное – князь, поистине. Против воли – нашел место! – я им любуюсь просто: так он держится, так свысока оглядывает сидящих перед ним судей, словно тоже судит их, взвешивает и находит легковесными. На меня он... да, на меня он иначе смотрит.
- Здравствуй, Павел.
- Здравствуй, Сергей Григорьевич.
Я только надеюсь: никто, кроме меня, так его не знает и не различит за ледяным сиянием его воли того, что вижу я. Он – словно стеклянный, как сосуд, полный огня – но хрупкий, стекло тончайшее, его нельзя согнуть, но разбить – легко! Только подойди – но в это сияние никто не сунется, ни Левашов, ни Чернышев даже. Не посмеют – и потому мне несколько спокойнее: князь устоит, а в чем… Да, в чем же?
…точно, ведь это его показания были первыми. Их он повторяет, прямой, как на параде. Голова чуть закинута, глаза ледяные, а голос предельно светский, ах, Сергей Григорьевич, нет, право, только ты так можешь!
- А вы, полковник, продолжаете утверждать…
- Да, продолжаю утверждать.
Чудо, что он устоял, не дрогнул даже. Прости, Сергей Григорьевич, ты пытался помочь, я знаю, но не надо, право. Не стоит моя участь ни чести твоей, ни Сергеевой жизни. Прости.
- Подписывайте, господа!
Князь пишет первым – остаюсь при своих показаниях, потом сбивается, перо, что ли, плохое? Я пишу, что остаюсь при показаниях, данных на очной ставке с Василием Давыдовым, уточнять сейчас я не в состоянии. Оборачиваюсь – он ждет, чтобы проститься. Протянул руку, потом обнял его даже, он попросил:
- Прости, Павел, - но мне нечего было прощать, самому в пору говорить то же:
- Прости ты, Сергей, я знаю, только это бесполезно было, я сам, прости…
И тут Левашов наконец-то открывает крапленые свои карты:
- Так. Вы утверждаете, полковник, что вы первым возобновили суждение об истреблении Августейшей фамилии в Каменке в двадцать третьем году. И все присутствовавшие с вами согласились?
А, черт! Какой же я дурак… думал, только себе приговор подпишу? Подпиши, Поль, приговоры и всем прочим! Господи, но как это-то у меня из головы вылетело?
- Не могу сказать… не помню…
- Полковник, вы не финтите! – негодует Левашов, которому, похоже, смертельно надоели заговорщики с такой слабой памятью. – Вот же, определительно показывают господа… - дальше перечень фамилий, почему-то мне даже Юшневский мерещится, Бестужев точно есть, кто еще? – Итак, вы начали разговор, и все присутствующие с вами согласились? Полковник, тут показывают…
- Не знаю! Наверное… те, кто показывают, те и согласились…
Изумительная формулировка. Не знаю, подписал ли ее Левашов к протоколу? Закорючку какую-то поставил – и велел караульному отвести меня наверх. Вот теперь, кажется, уже все кончено.
И слава Богу.
About this Entry
свобода/они
[User Picture Icon]
From:naiwen
Date:Ноябрь, 14, 2014 17:34 (UTC)
(Линк-на-тред)
Описания Левашова прекрасны :) Я даже начинаю понемножку гордиться собой :))
Но вот эта вот реплика:
- А может быть, это были вы? А, Василий Львович? Может быть, это вы – первый?
мне почему-то помнится, что это была реплика Чернышева?
И вот еще:
"А, черт! Какой же я дурак… думал, только себе приговор подпишу? Подпиши, Поль, приговоры и всем прочим! Господи, но как это-то у меня из головы вылетело?" - да, совершенно верно. Я уже, кажется, говорила это и Мориэль, и Сули, так устроено это следствие, что тот человек, который пытается не просто все отрицать, а героически взять все на себя, ухудшает не только свое положение, но и положение остальных, его немедленно используют в качестве обвинительного тарана. Потому что если даже "я первый предложил" - то уж остальные-то как минимум знали, слушали и разделяли (а некоторые еще и пытаются это отрицать - так вот, их тоже прижмем, дескать, такие-то и такие-то сааами признались, так что уж вам теперь запираться?). Это очень гадкая ловушка, увы :( и просечь ее, фактически, можно только задним числом.
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Ноябрь, 14, 2014 23:08 (UTC)
(Линк-на-тред)
гадкая. но ведь кто-то же просекал - тот же Сергей, кстати.
[User Picture Icon]
From:hild_0
Date:Ноябрь, 16, 2014 15:10 (UTC)
(Линк-на-тред)
Господи, как страшно...

невыносимое же ремесло;)