?

Log in

No account? Create an account
About this Journal
Current Month
 1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031
14 ноя, 2014 @ 00:40 Следствие, отчет, часть 1 - вопросы от 1 апреля, сон о Василькове, сосед и священник
(попытка рассказа)

...хватило б только сил
самому возвратить этот Дар.
(БГ. «Не было такой»)

1.
Спой мне, птица, сладко ли душе без тела?
(«Кони беспредела»)

...не люблю канонаду – самый звук очень бьет, даже если холостыми – а ведь так, это, верно, с крепостной стены палят. Или еще откуда-то, или... Или это та самая картечь, коей закончилось выступление в Петербурге - сделанное наобум, наудачу, без помощи и поддержки. И вот теперь... ладно, надо возвращаться. по пути до каморки можно успеть прихватить с полки книгу – такая вот библиотека, кому повезло, возьмет сам, остальным приходится наугад просить у караульного, чтобы что-нибудь принес. Успеваю взять знакомое, чтобы не выбирать, Евангелие. Так... для душевной поддержки, потому что она, к сожалению, уже и давно требуется.
а еще это Лейпциг, тот бой, что был страшнее Бородина. Как давно миновало – неужели все еще помнишь? помню и никуда не деться от этой памяти...
Вопросные пункты при мне принесли – или они уже ждали в камере? Не важно, хуже другое: половина вопросов про истребление Августейшей фамилии, прочие про республику, Петербург, вновь про истребление... «и все согласились», «подчинив своим доводам», «имели несчастье»... И все – согласились, и что на это вот отвечать? Тянет согласиться тоже, признать все и разом – но сейчас уже апрель, иллюзии тают, как снег по весне: от согласия не станет легче, от твоего (моего!) согласия не уменьшится степень вины тех, кто, конечно, только соглашался. Или это – тоже попытка выкрутиться, вечное лукавство перед собой же? Тошно от этого, а признать – я хочу жить, Господи! – почти стыдно. Но ведь хочу... подло это, а? Или надо ответить: «Да, я первый, главный, всех вынудил...» Чудовище такое. Но ведь тогда – когда? полно, было ли это время на самом деле? – все единомышленниками казались, все... Вынудил? Имели несчастье? – нет, ну теперь-то несчастье в полной мере, но тогда? Господи, Господи, да что же отвечать?
...поначалу казалось – чем больше, тем лучше, всех не арестуешь, Петропавловская крепость лопнет по швам. Не вышло, эта тактика себя не оправдала довольно быстро. Потом – опять то же, как новый извод прежнего плана – решение Коренной думы, все было решено когда еще, в двадцатом году, всем объявлено, и потому... И вот потому сейчас тебя все называют первым, единственным, главным – стараясь представить свое согласие либо незнанием, либо соглашением вынужденным. «Убеждаясь его доводами» – смешно... было бы. Итак, что отвечать?
В стену стук. И еще, и еще – это не случайность, явно. Тот, кто за стеной, проверяет, есть ли соседи? есть, к сожалению. Отзываюсь так, чтобы было понятно – слышу. Жаль, нельзя это самое «слышу» передать без слов посредством одного только стука! впрочем, слова тоже вполне слышны:
- Кто здесь? Кто здесь сидит?
Называюсь – званием и по фамилии.
- А вы?
- Вадковский, Федор. Вы помните меня, Павел Иванович?
Помню? А, да. Петербург, март, метет сырым снегом, все не то и не так – и Оболенский знакомит с молодыми людьми, которых принял ваш Барятинский. А еще до того – рассказ Сашки про первых встреченных гвардейцев, а после – письма, а тогда – будто глоток воздуха достался среди волглой петербуржской хмари. Помню, конечно, но…
- Господи, вы-то тут как?
Смешно – спросил, будто не апрель на дворе, а январь и то, как еще имеет какое-то значение. – Тоже по доносу?
- Хуже. Павел Иванович!.. Письмо… письмо я к вам писал. «Дорогой уважаемый друг»…
Не помню письма. Не получил?
- Перехватили?
- Нет… - Голос у Вадковского такой, каким, наверное, будет лет через тридцать – старый голос, севший. – Я сам… я виноват перед вами, Павел Иванович! Я написал…
Историю Вадковского до конца дослушать не дает караульный – переговариваться здесь тоже не положено. Впрочем, и так ясно: доверился он какой-то сволочи, передал с ним письмо… н-да, ко мне – а тот мерзавец, знать его не знаю, не будь дурак, передал письмо кому-то из полиции или еще куда-то. Словом, несчастный Теодор Вадковский невольно оказался еще одним информатором о нашем обществе.
- Когда… когда вас арестовали?
- …в начале декабря, потом привезли… куда-то, держали в цепях, с мешком на голове…
Слава Богу, здесь хотя бы этого не практикуют, от мешка на голове, пожалуй, с ума сойдешь.
- Павел Иванович! Я вас предал…
…потом это же я еще услышу. Потом, после. А уж сколько раз сам то же говорил!.. и еще повторю, и снова… Но только Теодор Вадковский ни при чем, никого он не предал, все – случай…
- Нет, Федор Федорович, нет, ничуть. На нас доносы с лета шли, вы… - но, кажется, не убедил.
…вот и он на моей совести. Потому что не – что? не отговорил тогда, в Петербурге? Будто мог! Потому что – что? Что, если его спросят, он точно так же скажет, что был вынужден согласиться, убедившись доводами? – мерзко так даже думать. Нет, не поэтому. Просто письмо он писал именно мне, а этого, похоже, довольно. Нет, если так размышлять, на вопросы Комитета я не отвечу никогда – или так отвечу, что… Стоп, хватит. Надо же и отвечать, верно? Теодор Вадковский за стенкой рассказывал о своей участи на примере мухи, что разбилась о стену – так и жизнь его, кажется, обернулась: то ли стеной, то ли мухой, налетевшей на неодолимое препятствие. Мне страшно за него, но посоветовать ему доктора позвать, во-первых, бестактно, а во-вторых, бессмысленно, доктор здешний разве что в госпиталь переведет, а Теодору не госпиталь нужен, а снотворный порошок, кровопускание и, пожалуй, священник. А, вот он, кажется, где-то неподалеку, может, и к соседу моему зайдет? Мне же пока стоит сосредоточиться на вопросах – ну, и ответах, конечно. Хотя что тут… н-да, что тут ответить?
…в Тульчине в 1821 году… разрушение существующего порядка… упразднение престола… И да, вот это еще: средства к достижению…предоставлены избранным председателям (вам и Юшневскому) с полной над членами властию. А главное – чуть раньше: Полковник Аврамов, князь Барятинский, ротмистр Ивашев, штаб-лекарь Вольф и другие. – вот это, конечно… Жаль Коренную думу, не получается ею прикрыться. Впрочем, по совещанию двадцатого года все почти отказались – но это не повод соглашаться сейчас с тем, что именно я всех согласил в двадцать первом! И, кажется, можно забыть рубежный двадцать второй – Комитет никакой разницы не видел в том, до или после запрета тайных обществ Тульчинской думой принято или возобновлено решение об упразднении Престола. И – да: Полковник Аврамов, князь Барятинский, ротмистр Ивашев, штаб-лекарь Вольф и другие, Господи, а можно ли мне не увидеть больше никаких имен этих самых «других»?
…штаб-лекарь Вольф… вы имея всегда Господствующею целью введение республиканского Правления… требовали от них решительного согласия… упразднение Царствующего дома… имели несчастие на то согласиться. И опять Полковник Аврамов, князь Барятинский, ротмистр Ивашев, заодно и Юшневский и оба Крюкова, и Басаргин, и сам Вольф, и… нет, сейчас никаких других. Ничего, еще появятся.
Ну, вот же: Сергей и Матвей Муравьевы, Князь Волконский, Давыдов… эти про двадцать второй год, «Русскую правду», решительный и революционный способ действия и республиканское правление – в противовес моей попытке доказать неопределенность планов преобразования наличием двух проектов. До чего же ты в этом раскладе глупо выглядишь, Поль! И подтвердили сие Бестужев-Рюмин, князь Барятинский, подполковник Поджио, Янтальцев, Лихарев, которых и на Контрактах-то не было, кроме Мишеля! Но – подтвердили. Почему, а? Ну, почему так… Впрочем, а как еще? В союз с Северянами все слабо верили, что бы я им ни говорил. Что же, вот и говорят – а мне что сказать?
…холодно. Зря мундир оставил снаружи, пожалел, не хотел трепать в камере. Надо будет забрать… когда-нибудь, все одно – вряд ли он мне после понадобится. Потому что:
…покушение на жизнь всех священных особ Августейшей Императорской фамилии… вы первые предложили на контрактах в 1823 году в Киеве… в деревне Каменке у Давыдова предложение сие было возобновлено… Действительность в особенности подтверждают Бестужев-Рюмин, Янтальцев и подполковник Поджио… вы предложили им посягнуть на истребление всех священных особ, но они не согласились… вы успели уговорить их… Подполковник Поджио… la garde perdue и поручить оную Лунину. Поручали ли вы к. Барятинскому… а так же и Бестужеву…
Нет, на это я сейчас отвечать не в состоянии. Пока более всего изводит, почему-то, упоминание Лунина, которого никто лет пять как в глаза не видал. Это, конечно, если отвлечься от перечня фамилий тех, кто показывает, подтверждает, определительно указывает…
…и, Господи, как же надо с этим согласиться!
…а нет сил. И… да, это долг, я должен ответить, я один… Апрель на дворе, дружок, на что ты собрался отвечать – один? И не выдержишь, и без толку. Но что же – написать?!
Стук двери прерывает панические размышления, более всего похожие, наверное, на мысли того из дуэлянтов, кто уже выстрелил в воздух и теперь ждет ответа от противника. Никогда не стрелялся, Бог миловал, но кажется – в этот момент труднее всего устоять в неподвижности и не дрогнуть, не побежать, не начать выпрашивать милости. Столько сил надо потратить, пулю, попавшую в грудь, наверное, примешь за облегчение. Но до пули пока рано еще, хотя вошедший – священник… Хм, православному-то священнику зачем я понадобился? Впрочем, на двери ведь не написано вероисповедание узника!
- …простите, а… вы точно ко мне? Я лютеранин, а не православный.
- А это все равно. Вы христианин?
Петр Николаевич Мысловский, так он назвался. И спрашивает он отнюдь не просто так, он ответа ждет и ответа всерьез.
- Да, конечно, - киваю, потому как никогда не стремился изменить учению Христа. Другое дело, что приложить к себе не мог толком – но, как ни странно, в крепости с этим приложением к себе стало легче. Будто наконец-то позабыл себя.
- Вы страдаете? – опять спросил Мысловский, и вот тут я растерялся совершенно. Страдаю? Но разве я не сам…? Но разве это как-то влияет на – страдание? Размышлять о загубленных жизнях, видеть, как от тебя отворачиваются те, кого считал единомышленниками, соратниками, друзьями – все, да, видеть это неужели не страдание? Сомневаться в своей правоте, в своих теориях и построениях, видеть число тех, кому не помогли, а куда как навредили твои теории – Боже, если это не страдание, то что оно? Осколок, выходящий из раны? Ну… может быть, так.
- Да, кажется… да, - и вдруг говорю: - Родители, - и сам себя обрываю. Уж лучше о друзьях: - И… я думаю, были ли мы правы, и…
Говорю много и сбивчиво поначалу – о тупике, о том, оправданы ли такие жертвы, коих полна крепость, про соседа своего тоже, еще о чем-то… А потом вдруг оказывается, что я уже не оправдываюсь даже, что отец Петр говорит со мной по сути о том же, о чем и я сам все годы думал и писал – о необходимости перемен, о невозможности рабства, о том, что власть держится на страхе, разом и страхе потерять ее, и страхе перед теми, над кем властвуют. Но в его словах был выход, отличный от того, к которому стремились мы, он говорил больше в том духе, в каком когда-то действовал или пытался действовать Союз Благоденствия. То есть, малыми делами, собственным примером, служением ближнему постепенно изменить самое жизнь… когда-нибудь. Потому что страх, да, слишком много в людях страха. На прощание отец Петр рассказывает мне притчу о драконе – о том, что сильные, желавшие славы или победы, не могли одолеть дракона, а одолел его только какой-то безвестный пастух, ничего не желавший для себя. И тогда открылось, что прошлые победители дракона, прельстившись его сокровищами, становились драконами сами. …да, это я тоже вполне понимаю – и для отвращения этой опасности собирался устанавливать Временное правление, которое столь многие почему-то видели вечной диктатурой нескольких человек. Оно же временное, в том-то и суть! И – да, сам я именно поэтому и не должен… Но, впрочем, речь не обо мне, да и не о Временном правлении, если честно!
- Вы, батюшка, удивительных мыслей человек! Право, живи вы в Тульчине, я бы вас в Общество принял, - смеюсь, хотя в самом деле, принял бы.
- Никак не могу, - он тоже посмеивается, - потому как уже состою в Обществе, - и касается рукой креста. – Да и Директор у меня такой, что не оставишь. Не потому, что грозен или ослушника покарает. А потому что без Него – все бессмысленно. Понимаете?
Да, я понимаю. Вот этого мне, к сожалению, не дано – ни веры такой, ни такой Поддержки. Или было дано, да я взять не сумел?
- А если вы родителям написать захотите…
Отец в Петербурге, это я знаю от пастора. Написать? Что я могу им написать?
- Они надеялись – я буду им опорой… нас четыре брата и сестра, я старший, отец говорил, что я когда-нибудь заменю его для младших, а я…
Более всего хочу – в тот миг совершенно искренне! – чтобы родители забыли меня как можно скорее. Но что же, вот об этом писать?
- А все же – подумайте. Я поспособствовать могу.
Обещаю подумать. Прощаюсь – отец Петр уходит, его служба еще не окончена. Обещает зайти еще, ему, кажется, со мной интересно, но сейчас – пора идти. И я опять остаюсь наедине с вопросами.
Пытаюсь отвечать – сколь могу уверенно, если только на бумаге можно словам придать подобие уверенности – о том, что ничего нового в двадцать первом году в Тульчине не было решено, что Общество продолжили с прежней целью, еще Коренной думой принятой. То есть – в стремлении ввести в России Правление Республиканское, яко решение Коренной Думы. Способ же действий был Революционный, как прежде. Я первый поднял голос к тому и все со мной согласились сохранить Общество в прежнем значении. Наверное, этого мало, Комитету будет недостаточно. Не выказываете достаточной откровенности – или как они пишут? Словом, явно это не все. Надо… да. Про республику, про средства – умножение членов, особенно в войске, про речь Юшневского – тоже, на всякий случай, пусть в Комитете увидят, что Алексей Петрович с самого начала был член самый бездеятельный… Палку бы не перегнуть, это у меня запросто получится. Про Упразднение Престола уже была речь? – да, конечно. И в вопросе, и… и ответить же надо! …яко решение Коренной думы… было частью прежней цели… снова стали сильны Монархические предположения, то решение сие осталось единственно на словах. От слов же до намерений Далеко, до Действия же и вовсе.
…это вот – защитит? Это господа Комитет хотя бы к сведению примут?
Не могу писать, клонит в сон неудержимо. Пусть, лучше так, чем пытаться пройти по досочке между обязанностью защитить своих или хотя бы не подвести – и страстным желанием жить и самому защититься. Нет, я лучше посплю пока. Может, станет… нет, не легче – теплее?

…кажется, будто в этой комнате никто не живет – холодно, хотя печь топится, но еще не прогрела толком. Прохожу, понимаю, что явились мы прежде хозяев, зову Алексея Петровича к печке поближе – ему в его сюртуке еще холоднее, на мне хотя бы мундир суконный, а не Бог весть что. Юшневский явно нервничает, ему не по себе, не нравится вся наша затея… А что мы можем? Это Обязанность, Алексей Петрович, что поделать. Мне самому тошно – и не понятно, от чего больше трясет: от холода, или от предстоящей встречи? Но, как бы то ни было…
Сергей рад нас видеть – и явно не рад цели. Не могу вспомнить, кто ее объявляет, кажется, начал Юшневский, продолжил я, а закончил Сергей одной фразой:
- Тогда я отказываюсь подчиняться решению Директории.
Все, на этом можно уезжать.
Но вот это же – ну, невыносимо просто!
Потому что это – раскол, потому что мы никогда не ссорились прежде, потому что Сергей, от злости или азарта, или еще по какой причине может в самом деле начать выступление – здесь, а во что оно выльется? Я пытаюсь найти доводы – они ничуть не убеждают, его слова – все те же прожекты, мои кажутся мне заведомым пораженчеством, хотя прежде казались разумными… Юшневский несколько раз пытается донести до нас мысль, что не в силах, коими мы располагаем, дело, а в том, что не готов самый проект новых законов правления, новый, так сказать, Порядок еще не обговорен, Петербург в содействии откажет – и дальше что? Я понимаю, но Сергей отказывается понять, он уверен в своих силах и в том, что недовольство солдат доставит ему союзников. Я в этом ничуть не уверен, Мишель, который влетел где-то на середине одной из моих речей, запальчиво вскидывается:
- Но ведь у нас все готово! Павел Иванович, ведь вы же говорили… Мы пойдем на Киев! На Москву, на Петербург!
…я же говорил, да, я говорил, почему теперь я сам противоречу себе? Но – нет, я прав, нельзя начинать без Петербурга!
- Что у тебя есть, один твой батальон?
- Господа, мы не о том, - Юшневский пытается еще перевести разговор от подсчета сил к смыслу действий. Бедный Алексей Петрович, опоздали мы тут с голосами разума, более того…
- …пойдут все полки: Черниговский, Полтавский, Ахтырский! Так весь Третий корпус, а там и вся Первая Армия, и если ты…
Да, Серж, и если я не сумею тебя отговорить сейчас, я выступлю следом за тобой – хотя бы ради того, чтобы не вести Вятский полк против Черниговского.
И вот этим – я понимаю – все должно кончиться. Потому что я не пойдут против него, потому что я не оставлю его, особенно если он сорвется в предприятие, заведомо обреченное на провал при столь ничтожных силах. Потому что гибель революции на первом же шаге любую надежду на перемены убьет в зародыше.
И еще потому, что так – может быть! – будет шанс, а у одной только Васильевской управы, подними она всех своих полковых командиров, шансов не будет никаких. И еще…
- Если ты начнешь, ты вынудишь меня пойти за тобой, - говорю, принимая на себя эту Обязанность: - Ты вынудишь меня пойти за тобой.
…потому что иначе быть неизбежному расколу, а это – гибель.
- Прощайте, господа, счастливо оставаться. Идемте, Алексей Петрович, пора.
На пороге еще успеваю оглянуться – сцепиться взглядом и подтвердить: пойду. А может быть, еще и сам поведу – в зависимости от обстоятельств!


…такого хорошего сна давно не видел. Наверное, вот так и надо было сказать тогда? Не искать доводов, не требовать, не давить авторитетом Директора – сказать, что если он начнет, я не отстану? Ведь решил же так, пусть не в январе, но в декабре…
…когда уже было поздно.
Ладно, что там. Сон – прошел, вопросы остались. Ну, дальше что?
…а сон действительно помог. По крайней мере, ответить на вопрос об истреблении Августейшей фамилии, кажется, сумею без лишних жертв. Об Истреблении же всей Царской Фамилии не могло идти речи потому хотя бы, что члены Августейшей фамилии пребывают в Петербурге, мы же на Юге ни средств к оному не имели, ниже намерений. А дальше… ну, попробую быть убедительным. С Сержем во сне не получилось, может быть, наяву наедине с бумагой, повезет больше?

…ночь прошла, где-то за стенами, наверное, небо стало из черного серым. Ответы на 17 вопросов уместились на пяти полных листах – один пришлось еще и переписывать, потому что запутался, сказал лишнее. Ничего, Комитет выдал листы с запасом – десяток пронумерованных листов, еще остались четыре, если не потребуют – приберегу, если не получится – отдам. Все, хватит, не могу больше писать, что есть, что мог – то и рассказал. Подписываюсь внизу справа: Полковник Пестель, складываю листы, ложусь. Еще один день – прошел.
About this Entry
П.
[User Picture Icon]
From:nartin
Date:Ноябрь, 13, 2014 22:04 (UTC)
(Линк-на-тред)
сегодня в атмосфере опять что-то витает
*выныривая из очередной попытки захода на видеофайлы*
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Ноябрь, 13, 2014 22:09 (UTC)
(Линк-на-тред)
я тебя тоже люблю.
*попытка - это уже хорошо. ждем результата в любое время:-)*
[User Picture Icon]
From:hild_0
Date:Ноябрь, 16, 2014 14:56 (UTC)
(Линк-на-тред)
"Ты будешь вести, я - следвать"
Извини, вырвалось. очень страшно. Спасибо, Кот.
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Ноябрь, 17, 2014 22:31 (UTC)
(Линк-на-тред)
как-то так тоже, да.
но там сначала (в 1822 году, да:-)) что-то подобное решает Сергей, ну, а потом - и только во сне:-(( - Павел.