Fred (fredmaj) wrote,
Fred
fredmaj

Categories:

13 июля 1826 года, раннее утро


- Пора, время.
Начальник конвоя, несчастный поручик. Выглядел сейчас едва ли не хуже приговоренных к казни. Им-то – что, а ему жить дальше – с такой памятью! Ну, ничего, главное, что – жить. А им – пора.
- Еще недолго, - не попросил – предупредил Сергей. Оглядел всех по очереди, сказал: - Помолиться бы перед дальней дорогой, да? – опустился в траву на колени, лицом к крепости и – Павел, кажется, не замечал того прежде – к шпилю и ангелу на нем. А вот креста собора Павел не разглядел, росту не хватило.
Кто и что говорил – он не слышал. Потому что опять барабаны, потому что – пора, вот теперь – пора, и теперь уже ничего не будет и не сделать. Он не успел, нет, успел, но так мало, этого едва хватит на восемь шагов до лестницы, ну, как продержаться? Как заставить онемевшие пальцы помнить до самой смерти чужое – родное! – драгоценное последнее тепло, как заставить себя не завыть напоследок от добровольно, как крест, принятого своего одиночества? Как – дотерпеть до конца, чем, если нечем?
- Пора, - повторил конвойный.
- Простимся, - сказал Сергей, поднимаясь, и Павел сам не понял, как сумел сделать то же.
Обнялись все – друг через друга, потом — каждый с каждым. Странно, Павел не всех видел, путал — кто говорил и что, кому что говорил он сам… Кто из северян сказал «Спасибо», кто - «Ничего, выдюжим»? Кому он сказал «с Богом», кому — тоже «Спасибо»? Говорил ли хоть что-то Мишель, или только по имени назвал? Спуталось все, смялось, а ведь считается: перед смертью все видно до предела ярко. Или ошибались, или ему вот так не повезло, или дело в том, что смерть — еще не сейчас, через минуты, но — не сейчас? Что-то было после, его еще развернул кто-то, проходя, но кто, куда? Не важно, больше — не важно. Просто они оказались с Сергеем рядом, обнялись – как равные, как братья… И вот только тогда, едва успев перед самой казнью, Павел понял – собой понял! – как же страшно Сергею. Как страшно, как он дрожит – словно в ознобе, как, заходясь, колотится сердце под смертной рубашкой. Понял, когда обнялись, когда – собой – Павел ощутил заполошные удары. Вскинулся, обхватил руками за плечи, сжал крепко. Сказал, веря каждому слову, как на молитве:
- С тобой все будет хорошо, Сережа. Все будет хорошо.
И закрыл глаза, прижался лицом к груди, к мучительно колотившемуся сердцу Сергея.

*
…четыре, пять, шесть… Оступился, шатнуло в сторону, семь, восемь. Вот и лестница – по ней… да, похоже – поддержат, тогда можно уже и не считать. Вот – держат, а вот и кончилась лестница, вот – доски под ногами, свежие доски, от росы сырые и чуть скользят. Помост, в помосте – видно – люк во всю почти длину… на люке – лавка, Господи, та самая, на которой сидели… это уже слишком, кажется…
- Поднимать! – это их надо было поднимать. Рылеев, стоявший с краю, хмыкнул:
- Руки нам хоть свяжите, о чем вы тут думаете все?
Устыдились, торопливо стали связывать. Пока не подошли к нему, Павел успел вытянуть из рукава отцовскую свою булавку. Если так вот ей не повезло, пусть будет в руке, хоть напоследок. Маленькая серебряная булавка, никакой ценности, кроме памяти — и того, что головка в форме Распятия. Папино благословение. Как отец верил в его силу, Господи, как верил всегда! Но только нельзя сейчас о родителях думать, с ума сойдешь... А впрочем, нет, не успеть. Да и то — а когда же? Ведь времени больше нет: вот, и его руки связали за спиной, теперь уж — все... Павел видел, что палач и его – кто, подручный? – старательно избегают взглядов. Наверное, в старину не зря палачи носили свои колпаки и повязки, а этим приходилось терпеть. Павел, может, и пожалел бы их – но как-то не хватило душевных сил. Все ушли – в другое.
Они прощались в последний раз.
Взглядами, почти без слов, кто ближе — коснувшись плечами, спинами. Разошлись, как выбрали, по жребию — и он опять оказался один, теперь уже навсегда. Что же, его всегда будет коротким, а потом... да ничего потом не будет. Ни... ничего, никого — и его не будет, так чего же бояться? небытия? Или последнего, предельного уже одиночества, когда между ним и теми, кто был смыслом его жизни, ляжет неодолимая граница? Да полно, что там? Ведь не важно. Они будут живы, все любимые его люди, будут, потому что у Господа все живы, и это ли не счастье? Ну, напоследок? Пусть и такое, впрочем, есть ли большее для того, кого уж точно — не станет через несколько мгновений? Совсем не станет, вовсе, у него и надежды нет, не с его грузом... не важно.
Просто страшно очень. Очень страшно одному.
На скамью в кандалах не подняться, их втаскивали, как мешки. Палач умаялся, подручный его выглядел встрепанным и перепуганным, будто его самого сейчас собирались повесить здесь же — шестым. Они торопились, дергали, толкали, чуть не уронили со скамьи Мишеля…
- Вы поаккуратнее, господа, мы ведь еще живые, - предупредил Сергей. Палач от него в сторону шарахнулся, странно, как сам не упал: доски скользкие. Помогавший двоим катам — надо же, когда вспомнилось старое слово — полицейский невольно вытянулся:
- Слушаюсь! - Странно, что вашим благородием не назвал, вовремя одумался.
...а вот теперь собор видно. А если крепче сжать кулак, то булавка уколет — это тоже помогает. Напоследок, да. Все сейчас — напоследок. Приговор им зачитали – Павел не слышал почти ничего, так, имена только лишь, да повторившееся пять раз «Повесить!». Да, вот, чего он не расслышал тогда… то есть – вчера. Как давно, словно в другой жизни. А в этой – «подыши еще, пока можно» - что же... он дышал. И смотрел на шпиль, на ангела, на бледное, почти белое небо. Знал, что нельзя повернуться, знал, что увидит — и потому смотрел вверх. Ничего, уже скоро. Он выдержит...
Не выдержал.
...не от гордости — Господи, какая гордость? – но в самом деле не хотел обременять собой. Ну, правда — куда еще? Он и так всех на себе тянул — один, и Мишеля, и северян даже, и то, что прошлой ночью в Кронверке люди не сходили с ума и не пытались выломать стены — это ведь тоже единственно Сергея заслуга. Но сколько же может быть сил у одного человека, чтобы так щедро раздавать их любому, кто попросит? – и даже без просьбы, потому только, что другие слабее... А силы — конечны. Так зачем же еще отнимать, ведь он, Павел, мог обойтись… Думал, что мог, вот это – верно, от гордости. Но теперь ей уже и места не осталось, всю барабаны выбили. Он их то слышал, то словно глох, а может, прекращался бой – изводящий, частый, страшный, сквозь строй под такой гонят. Приговор читали в тишине, а тут – снова! – дробный нарастающий грохот. Павел понял, что вот-вот закричит, и тут же дрогнула под ногами скамья, палач, шагнув между ним и Сергеем, надел ему на голову мешок, рывком дернул вниз, до локтей, и накинул на шею петлю. Все.
Глуше барабаны. Перед глазами, едва не касаясь зрачков, густо переплетенные нити – мешковина. Петля давит на горло, на плечи, от ее тяжести ноют кости ключиц. Это все, это… Это смерть, перед ней не надышишься. Сердце – как пушечное ядро тяжелое, бьется медленно, замирает – скоро замрет совсем. Очень горячо дышать, выдох обжигает горло, нёбо, язык. Вот и… все. Последнее одиночество.
Я – так – не могу.
Должно – и невозможно. Дрогнула скамья, чуть выгнулась кверху. Скоро рухнет, вывернется из-под ног. Выдержать это «скоро»! – невозможно.
Одному – невозможно.
Выдохнул – позвал, как Господа бы позвал! – просто Сергей оказался ближе:
- Сережа! Сережа, не оставляй!.. – шатнулся в его сторону, петля удержала в горле несказанную мольбу: «не оставляй меня здесь, не оставляй, ангел с золотыми крылами, не оставляй, забери с собой, забери этот прах, только не оставляй меня, ангел!» Слишком долго, не уместилось бы в словах, стало – рывком навстречу: - Не оставляй!

Как он услышал? Через два мешка, через барабаны, через крики какие-то – как он услышал? Услышал. Дрогнула скамья – это шаг, его шаг, к нему. Развернуться. Да, так, чтобы – рукой… сзади связаны, ничего, вы… выкрутить – это не больно, нет… И еще шаг, сколько петля позволит, до – да! – тепла его руки в своей. Удержать, любой ценой удержать, пусть даже ценой удушья, удержать, услышать:
- Пашка, я не оставлю! Я обещаю… - и выпустить руку ангела… за миг до падения.
Tags: декабристы, и оставь серебро, текст
Subscribe

  • Доммилыйдом

    Знаете, что такое счастье? Это когда к тебя за стеной квартиры ошалелый перфоратор... а ты уже полгода, как живешь на даче:)

  • Вопрос залу

    Третий раз за неделю, что ли, приходит письмо с отправителем instargam и вполне такого характерного вида, как разные уведомления. Мол, дорогой Фред,…

  • А вокруг меня четверг,

    Или что это такое? Захожу в жж (точнее, нахожусь в нем) по своему логину-паролю, везде могу откомментировать от себя - но в одном журнале при попытке…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 21 comments

  • Доммилыйдом

    Знаете, что такое счастье? Это когда к тебя за стеной квартиры ошалелый перфоратор... а ты уже полгода, как живешь на даче:)

  • Вопрос залу

    Третий раз за неделю, что ли, приходит письмо с отправителем instargam и вполне такого характерного вида, как разные уведомления. Мол, дорогой Фред,…

  • А вокруг меня четверг,

    Или что это такое? Захожу в жж (точнее, нахожусь в нем) по своему логину-паролю, везде могу откомментировать от себя - но в одном журнале при попытке…