?

Log in

No account? Create an account
About this Journal
Current Month
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
13 июл, 2014 @ 00:27 Ночь 13 июля 1826 года, далее.

*
…от чего произошла эта отсрочка, он понял смутно – что-то не было готово, но что? Балку потеряли? – да ну, смешно. Может, что-то еще, какая-то накладка, кто знает? Кажется, отец Петр тоже не знал, солдаты и подавно, а что до них пятерых – то, кажется, никто и не задумывался особо. Каховский, когда отвели их в полуразрушенное здание и закрыли двери, возмутился было:
- А не хватит ли нам жилы тянуть?! – на что получил в ответ от кого-то из солдат:
- Да ты подыши, подыши, пока можно, - и умолк, отошел в дальний угол.
Сидеть поначалу было не на чем, потом, спросив у начальника, двое солдат откуда-то принесли лавки, поставили к стенам, мол, садитесь, кто устал! Сами же остались на ногах – служба. Павел зачем-то старался припомнить план крепости – выходило, что здание это или недостроенный казарменный корпус или флигель Школы торгового мореплавания, вернее, его развалины. Потолок с одного угла просел – и это, почему-то особенно изводило, Павел даже пересесть хотел, чтобы не видеть… но не стал – все равно не долго им здесь быть, можно и потерпеть.
Начальник конвоя отослал одного из солдат – выяснить, долго ли еще. Отец Петр отвел в сторону Рылеева, о чем-то негромко говорил с ним, тот кивал, потом вдруг дернулся, сгорбился, закрыл лицо руками. Мысловский осторожно взял приговоренного за плечи, кажется, успокаивал… Павел снова поймал себя на том, что глаз не может отвести от двоих людей, связанных общим разговором – и отвернулся. Лучше уж на потолок смотреть, хоть бы и повисший почти до полу. Потолку-то все равно, что за выражение лица у преступника, тоска ли на нем, ужас – или зависть и жажда, что вот-вот доведет до крика: «Не оставляйте меня, умоляю!». Ах, как она жестока и как неумолима – жажда живого участия, жажда человеческого тепла – на краю неизбежной смерти!.. Неужели, никто, кроме него одного, не… А, да. Конечно. Кроме него – никто. С Рылеевым говорил священник, Каховский отмахнулся от солдата, протянувшего тому свою флягу, Сергей успокаивал Мишеля, убеждал его, что все будет хорошо, а слабости его никто не заметит. Все при деле, всем как-то, но возможно выдержать это безумное промедление смерти. Всем – а значит, и ему тоже. Значит, он тоже должен выдержать.
Только уже нечем.
- Это что? – вскинул голову Мишель. Надо же, ему еще что-то было интересно, кроме Сергея, его слов и своей предстоящей смерти! Но вот – было, а, впрочем, Павел и сам невольно прислушался: да, за стеной в некотором отдалении звучали голоса, барабаны и флейты. Ни слов, ни даже команд было не разобрать, где-то заржала лошадь, потом дробь копыт слилась с барабанной, потом…
- Смеется кто? – Рылеев оглянулся на запертую дверь, попросил: - Подождите, батюшка, - прошел несколько шагов и остановился, как вкопанный.
Нет, там, за стеной, никто не смеялся – кричали. Вразнобой, то зло, то повелительно, верно – приказы отдавали, то – словно от боли. Крики смешивались с треском и гулом, из-за двери явственно потянуло дымом, горьким и жирным.
- Пожар? – растеряно спросил Сергей, скользнув взглядом по Рылееву, начальнику конвоя и Павлу. Тот только пожал плечами:
- Не знаю.
В глазах Сергея мелькнула досада, мол, толку-то от тебя. Павел опустил голову, сказал негромко:
- Вот бы виселица погорела, был бы толк, - но Сергей уже отвернулся, позвал начальника конвоя:
- Господин… поручик(1), позвольте спросить, что там происходит-то?
- Гражданская казнь, сударь. Сообщников ваших, кто менее виновен, приговорили к лишению чинов и дворянства, а там и в каторгу – ну, кого к каторге приговорили. А прочих…
- Заткнись, сволочь! – прошипел Каховский. Поднял голову, поглядел на поручика с ненавистью: - Дворянство – оно в крови, его не отнимешь!
- Молчать! – Человек, которого Павел почему-то до того не замечал, кинулся к Каховскому, замахнулся на него палашом.
- Из ножен-то вынь, - посоветовал Петр Григорьевич, отворачиваясь. Незнакомый военный… а, нет – полицейский чин выругался, сплюнул, но палаш опустил и отошел. Все верно: если он сейчас убьет преступника, то как его после казнить? Все верно.
- Смелый Вы человек, Петр Григорьевич, - сказал Павел совершенно искренне. Тот только скривился и ничего не ответил.
- А что – прочих? – спросил Сергей. Начальник конвоя глянул на полицейского чина, потом на Сергея и пожал плечами:
- Не могу знать.
- Спасибо, - кивнул Сергей и отвернулся, потерял к разговору всякий интерес.
Павел сплел руки, прижал ко рту. Еще и зубами вцепился – так легче было, не от боли, ее он не чувствовал, но так хоть немного отпускало напряжение, готовое вырваться криком. Нет, он не будет кричать, это… совсем уж непристойно. И глупо, потому что он, если закричит, ведь не сможет остановиться, пока в конец не обессилеет. А ему еще идти, им всем – идти до эшафота, это не близко, и нельзя позволить себе упасть, нельзя, чтобы к виселице его тащили волоком. Значит, и кричать нельзя, вот и… Вот он и не станет, выдержит. Потому что все ведь когда-нибудь закончится и даже это невыносимое ожидание можно вынести – оно конечно, оно скоро… Господи, скоро? Вправду, скоро? Сколько же… сколько осталось? сколь…
- Сколько времени, кто-нибудь знает? – спросил Рылеев. И такая смертная тоска была в его голосе, что даже Каховский обернулся, поглядел не как на врага:
- Не скажут они тебе, Кондрат, не положено им.
- Да уж четыре почти, - отозвался Петр Николаевич, - скоро часы бить будут, услышите.
- Спасибо, - растерянно поблагодарил Рылеев, пожал плечами, явно не понимая, что ему теперь делать с этим ответом. Четыре – это как, много, мало? Два часа прошло, как их вывели, так много ли это?
- Идет кто-то, - сказал Мишель. Слух у него был, как у звереныша, чуткий, Павел расслышал что-то лишь тогда, когда начали снимать засов с двери. Сергей вдруг обернулся к нему – или на звук? – разлепил губы, словно хотел что-то сказать… Не успел, грохнула дверь, вошедший еще с порога возвестил:
- Пора выводить, - и Павел, потянувшийся было к Сергею, отшатнулся к стене.
Пора? Вот уже – все, вот теперь уже точно – все, пора?
Все. Пора.
- Осужденных переодеть полагается(2), - сказал тот нервный полицейский чин, что едва не зарубил Каховского. Генерал, кстати, кто ж такой, ничуть не знаком, а ведь мог бы видеть… Хотя – где бы, да и зачем? – не важно, не…
- Что, опять? – вздохнул Сергей. Поднялся, осторожно поддержал Мишеля, пока тот, постанывая, тоже вставал с лавки. Глянул на полицмейстера: - Я готов, что нужно сделать?
Генерал такого не ожидал, кажется, отступил на шаг, вскинул руки. То ли перекреститься хотел, то ли еще что. Тут же, впрочем, собрался, велел:
- Приступайте! – и только тогда отошел в сторону и отвернулся даже.
- Мундиры снимайте, господа, и вы тоже, - поручик, наверное, должен был сказать как-то иначе, не просить, а приказывать. Хотя разница все равно была не велика: приказ ли, просьба, так или иначе, а исполнять пришлось. Павел принялся расстегивать ворот – пальцы не слушались, он укололся обо что-то и вскрикнул от неожиданности. Повезло – не расслышал никто, заняты были, да и шум от цепей заглушил. Павел оттянул ворот, скосил глаза: а, вот что его укололо. И что ж теперь делать? Булавка серебряная. Маленькая, отцовский подарок, он ее в вороте носил, с изнанки. Никогда не задевала, а тут… чтобы вспомнил, что ли? Господи, да куда же ее теперь? Так бы Рейнботу отдал, теперь – хоть в руке держать до самой смерти, но ведь заметят, отнимут… не сразу, так после казни. Хотя, какая ему тогда будет разница?
…а священник все на дверь смотрел. Будто ждал – кого-то или чего-то. Да – не дождался.

Белые длинные рубахи – словно саваны. Мундиры их, сказали, сожгут, но костров Павел не видел, может быть, отнесли к другим, догоравшим. Гражданская казнь закончилась совсем недавно, только людей увести успели, а полки еще стояли, ждали команды. Смертников вели мимо костров, где тлели, уже неузнаваемые, мундиры, фраки, эполеты – спекшиеся в комья чины и дворянство, а Каховский-то думал – в крови оно… Вот и кровь – пятна на брусчатке, неужели ранили кого-то, ведь не убили же? Их ведь – тех – в каторгу, но живыми, так откуда же кровь? Впрочем, не важно, им – мимо, они не прольют – крови.
Барабаны ударили внезапно, резко и так страшно, что Мишель закричал. Зажал обеими руками рот – и так, кусая пальцы, дошел до самого почти эшафота, словно не видел, куда идет. Павел считал шаги, ни зачем, чтобы не кричать самому. Сколько получилось – забывал тут же, начинал заново… Когда ступили с брусчатки на траву перед эшафотом, начал снова. Получилось восемь – до лестницы наверх. А потом – еще раз, только обратно, к краю травяного пятна: опять что-то было не готово, опять им выпадала отсрочка, опять удлинялось время пытки. Да сколько же можно-то?
- Что на сей раз, не знаете? – спросил Сергей. Ровно спросил, без волнения. Несчастный Мысловский пожал плечами:
- Не ведаю, - и отвернулся. Потом, сжав крепче крест, сказал: - В последние минуты ваши благословлю вас, бедные дети мои, и пусть примет вас Господь Всещедрый, пусть примет вас, раскаявшихся и готовых предстать пред Судом Его. Да будет Суд Господний милосердным и праведным, а не… - не договорил, сказал: - Подходите ко Кресту… или лучше я к вам подойду, мне это легче.
Каховский оказался первым, встал на колени перед священником, поцеловал крест.
- Всех простили, сын мой, у всех ли просили прощенья? – спросил Мысловский, положив руку на растрепанную голову приговоренного.
- Сейчас, батюшка, - поднялся, глянул через плечо на Рылеева, сказал: - Прости, друг, я… - скривился, договорил: - И я прощаю.
Потом зачем-то обнял Мысловского – и, пока тот благословлял Кондратия Федоровича, не сводил глаз со своего друга. Потом подошел – и тоже обнял, повторил:
- И ты прости, и я прощаю.
Павел отвернулся. По заслугам ли, нет ли, счастье – или предельное горе, но эти двое успели помириться в шаге от смерти, успели хоть сказать что-то друг другу. А он – не успеет. Ничего, потому что… Потому что не успеет. Потому что Сергей не может выпустить своего младшего друга, или тот его не отпустит – и не будет у них даже секунды одной для Павла, не будет – а сам он просить не в праве. Их – нет, а вот священника… священника попросит. Только самым последним уже, после Сережи и Мишеля – последним из пяти.
- Святой отец!.. батюшка… Петр Николаевич! – он путался в обращении, как Мишель в цепях. Опустился на колени, понял, что сам не сможет подняться, и забыл об этом тут же. Не важно, главное объяснить: - Я… не православный, конечно, но… коли Спаситель у нас один, я Вас прошу, Вы… - вздохнул коротко: - Вы благословите и меня тоже. Благословите в дальний путь.
И умолк, не в силах выговорить больше ни слова.
Отец Петр, странно блестя глазами, благословил Павла, перекрестил склоненную голову, протянул крест. А потом поднял преступника с земли и прижал к себе.
- Слава Господу, слава! Да будет с вами милость Господа Спаса нашего!.. – выпустил – и опять отошел: позвали.
А они разом, не сговариваясь и не дожидаясь распоряжений, сели на траву – рядом.
Тишина окружала их. Голоса, стуки, чьи-то выкрики, беспокойное ржание, скрипы, треск – все это оставалось вовне, словно очерчен был вокруг пятерых обреченных некий магический круг, ничто не пересекало его границ. Кажется, даже время медлило перед ними, но все же – шло, утекало, ссыпалось песчинками. Скоро… да, уже – скоро.
Сидели рядом: Рылеев подле Каховского, касаясь плеча плечом, Мишель под рукой Сергея, как под крылом, и Павел – один – между Рылеевым и Сергеем. Теперь как-то совсем не понимал, кого попросить о помощи, если встать не сможет. Впрочем ведь, если он не поднимется, то его – поднимут. Как в воротах, кто-нибудь из солдат или – кто? палач? – словом, поднимут, не оставят. И можно уже не заботиться о том.
- Интересно, нас разом или по очереди? – задумчиво спросил Рылеев, ни к кому отдельно не обращаясь.
- Выпить бы сейчас, - вздохнул Каховский.
- А что Вы фляжку не взяли? – спросил Мишель неузнаваемо-детским голосом. – Солдат Вам предлагал, а Вы не взяли…
- Он глотнуть предлагал, а не фляжку, - угрюмый Петр Григорьевич вдруг улыбнулся: - А глоток на пятерых не поделишь, так-то.
- И все-таки интересно…
- Похоже, что разом, - ответил Павел, оглянувшись. Ну, да, длины балки вполне хватает, вон, даже и веревки уже… Странно, что ж медлят-то так, теперь в чем задержка? Петли некому завязать?
- Знаете, - начал Сергей – и умолк, сощурился. На него развернулись все четверо, и в каждом взгляде – Павел знал это безошибочно – Сергей прочел одно и то же: «Скажи – и мы поверим». Кажется, такая вера смутила Сергея, он растерянно глянул на Павла, тут же прикрыл глаза, как спрятался. Но сказал – твердо и ровно: - Мы ведь сейчас – самые свободные люди во всей Империи. Да, свободы той – я не знаю, больше ли, чем на четверть часа, но все-таки. Сами себе мы способ казни не выберем, да и плевать, если честно, выбор у нас весьма скудный…
- Это какой же? – Каховский подался вперед, будто вправду искал этот выбор. Похоже, на милость Государя он уже перестал рассчитывать, может быть, Кондратия Федоровича потому и простил, что – перестал? Раз не будет милости, то будет – казнь, а значит – и смерть, так что же умирать не простившим и не прощенным? Господи, как же он прав, этот странный человек, как прав-то! А ему, Павлу, до такой правоты не дойти уже.
- Выбор? Ну, можно – вот, хоть на солдат броситься, на штыки. Можно – со стены вниз головой, была б тут стена, но, боюсь, все это хлопотно больно, да и…
- И больно, - подсказал Сергею Мишель и прижался теснее, глаза закрыл.
- Да.
И умолк под ждущими взглядами. Это тоже было – больно.
Павел разлепил губы, спросил, не узнавая своего голоса:
- Сережа, ты предложить что-то хотел? – Вдруг догадался, как услышал: - Другой выбор, да? Какой-то другой?
Сергей обернулся – резко, словно на крик. Блеснули ярчайшие, как впервые увиденные, синие глаза:
- Да, выбор. Может, последний, зато наш, свободный. Как, попробуем?
Спрашивал он – Павла. Тот кивнул, медленно, словно в обмороке.
- Попробуем, Сереженька. Ты скажи, а мы попробуем.
- Да вот, что осталось? Выбрать, как пойдем. Кто первым, кто пятым. Хоть это – по своей воле, - опустил голову, дернул углом рта: - Смешно, наверное, а все же…
- А давайте, - откликнулся Каховский. – А то я думал, нас как на сентенции выставят – Пестель, потом Кондрат, потом… - шевельнул плечом, верно, фамилию Мишеля забыл, - ну и так – до меня.
- А как выбирать? По желанию, или? – спросил Рылеев, невольно тоже подавшись вперед, как и его друг. Словно расставаться не хотел даже на такую малость.
- Жребий можно кинуть, - Сергей улыбнулся смущенно: - только я не знаю, как, может… камешки тут есть?
- Трава есть, - отозвался Мишель, выбрался из-под Сергеевой руки, сорвал пять – по числу – травинок. Показал: - Одну оборвать – это первый. Или пятый, как решим. И тянуть. А потом – еще одну и так далее, - протянул травинки Сергею: - Мы так в детстве всегда играли, кто водит, кто ловит. Вот, вспомнил.
Павел зажал рукой рот, укусил себя за ладонь. Как в детстве, да? Как… Господи, пожалей его, Господи, пожалей…
- Спасибо, Мишель, - Сережа улыбнулся, собрал травинки в кулак. – Будем тянуть, да? Кто первый или кто пятый?
- Давай с конца, повезет мне или как? – Каховский протянул руку, повел в нерешительности над зелеными стебельками. Взялся за один, передумал, коснулся другого. Павел видел, какого труда стоит Петру Григорьевичу не выдать себя, не показать, что дрожат руки. Хитро он сделал, поддерживал правую левой под локоть. Если что – надо будет так же…
- Не повезло! – в руке Каховского оказалась короткая травинка. – Как был пятый номер, так и останусь. Эх… - прикусил травинку, поглядел, щурясь, в небо. – Светает уж…
- Кто теперь? – Павел не понял, кто же спрашивал, показалось – Мишель.
- Я теперь, - протянул руку Рылеев. – Сергей… Иванович? – отчество забыл, надо же…
- Верно, Иванович, - кивнул Сергей, сказал: - Подождите, - и оборвал одну из оставшихся травинок: - Тяните теперь.
- Повезло! – короткий стебель дрожал в пальцах. Кондратий Федорович обернулся к другу: - А вот мне повезло, Петя, ты не поверишь.
- Четвертый?
- Да, рядом будем, - и рассмеялся. Кажется, ему вправду повезло.
- Мы остались? – прошептал Мишель. – И как нам…
- Кто третьим, - Сергей оборвал еще один, не отличимый от других, стебелек. Сжал в кулаке: - Давайте вместе.
Они столкнулись пальцами, зацепились – и не сразу смогли разнять руки. Ледяные влажные пальцы Мишеля, сухие и страшно горячие – Сергея… Павел замер, проживая всем собой их последнее нечаянное единение. Сколько? – да нисколько почти, на пару ударов сердца замерло время – и тут же сдвинулось старым ржавым маятником, шатнулось, пошло… Мишель вскрикнул, как обожженный, показал свою – оборванную – травинку. Жребий – третьим. Остались – двое.
- Сереженька… - что хотел сказать? – Давай теперь, кто первый, - точно, что не это, а что? Что-то другое, куда важнее жеребьевки. Но – не сказал.
- Давай, - Сергей оборвал травинку. Протянул руку: - Тяни, а мне – что останется.
Пальцы не чувствовали ничего, пришлось взглядом следить – держат ли? Держат. Ну, что? – тяни!
- Первый.
Сергей разжал кулак. На запачканной млечным соком ладони лежал целый, даже с корешком, стебель. У Павла – оборванный, верно, этот жребий след на ладони оставил, вытереть бы… Сергей вытер ладонь о подол рубахи – все равно один раз носить, ничего, что запачкается. Поглядел на Павла растеряно, сказал:
- Так ты опять первый, Пашка… - и страшно знакомым движением прижал ко рту ладонь. Неужели – тоже боялся?



Примечания:
(1) - Осужденных сопровождал к виселице конвой лейб-гвардии Павловского полка под командованием поручика В.П. Польмана. Кроме них были еще чины Петербургской полиции, в частности Княжнин Б.Я. (генерал-полицмейстер), Постников (полицмейстер). Так же упоминается плац-майор Петропавловской крепости Подушкин Е.М. (авт., по различным мемуарам)
(2) - По свидетельствам очевидцев, на приговоренных были надеты белые длинные рубахи. Некоторые так же отмечали кожаные нагрудники, «кожи» или «доски», на которых были написаны фамилии осужденных и слово «Цареубийца». (авт.)
About this Entry
черно-белый
[User Picture Icon]
From:hild_0
Date:Июль, 15, 2014 16:42 (UTC)
(Линк-на-тред)
Спасибо. Слушай, как же... ощущение, что Павел очень одинок, страшно одинок - и стеснителен, что ли, не знаю, как назвать. Не считает себя достаточно важным, или считает, что другим нужнее, о чем бы ни шла речь...
И - как важны, как цепляют эти звуки - снаружи, из живой жизни, и трава эта, и все, что еще связывает с миром живых.
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Июль, 19, 2014 22:53 (UTC)
(Линк-на-тред)
Да, он в самом деле один, у него есть друзья - но все они по другую сторону приговора остались... Стеснителен, да, а еще привык сам быть опорой и потому не умеет толком ни о помощи просить, ни опоры искать. Сам, все сам - тем, кто слабее, младше, уязвимее - им нужнее. А он... ну, как-нибудь.
спасибо тебе.
[User Picture Icon]
From:hild_0
Date:Июль, 21, 2014 13:39 (UTC)
(Линк-на-тред)
Понятно... Вот это "другим нужнее" - очень знакомо зацепило. По ту сторону - это Барятинский и еще кто-то?
Каховского он, так понимаю, впервые видит, а с остальным - знаком? С Сергеем они - друзья, или как-то так?
Тебе спасибо. Очень жду продолжения.