Fred (fredmaj) wrote,
Fred
fredmaj

Categories:

Ночь на 13.07.1826 г.


*
…колокол. Два удара. Часы? да, похоже. Два ночи – как это, рано, поздно? Так, что уже не важно – в унисон колоколу в коридоре начинают греметь замки. Один, второй… еще один через коридор, следующий – его. Господи, что – всё?! …да. Да. Вот… вот и…
- Одевайтесь, ваше благородие, пора.
Мундир принесли. Сорочку, платок шейный… Зачем, все равно ведь… Один из сторожей остался внутри комнаты, прочие вышли, у соседа за стеной тоже грохнул замок и раздались голоса. Тоже – одеваться?
- Пожалте, - сторож, инвалид лет пятидесяти, не тот, что воду приносил, другой, протягивал сорочку. Похоже, специально остался, как знал, что приговоренному с одеждой не справиться… Верно, не справился бы, так руки дрожали. Жалко так и… наверное, было бы постыдно, да только на стыд уже не оставалось времени.
- Спасибо, голубчик, - Павел постарался, чтобы голос звучал ровно.
- И, ваше благородие… - вздохнул инвалид. Оглядел Павла от колен до эполет, словно ни кандалов видеть не хотел, ни в глаза посмотреть не мог. Опять вздохнул, сказал: - Пора, ваше благородие, господин полковник, - и вышел первым, дверь придержал, пока Павел, неловко ступая закованными ногами, не перешагнул низенький порог каземата. В коридоре уже ждали – еще двое солдат в парадной форме, верно – из сопровождающих и Кондратий Рылеев, такой же белый, как на объявлении приговора. Глянул пустым взглядом, моргнул, узнал:
- А вот и Вы. Сказал бы, что рад видеть, только это как-то… странно, не находите?
- Да, пожалуй. А Вы… - Павел растерялся, не зная, что может сказать один обреченный другому. Спросил зачем-то: - Вы тоже не спали?
- Жалко было, - Рылеев улыбнулся, угол рта его задергался вдруг, так что пришлось прижать щеку ладонью. Договорил чуть невнятно: - Письмо жене писал, обещали передать.
- Уж передадим, - отозвался сопровождавший Рылеева солдат. Тот кивнул благодарно, пожал солдату руку:
- Спасибо, я верю, - и солдат отвернулся, вытер украдкой глаза. Надо же, как…
Еще одна дверь открылась, Сергей вышел, аккуратно придерживая цепь. Оглянулся, будто проверял, не забыл ли чего-то в своей каморке. Или – что? тоже писал кому-то, оставил на столе листки? Да нет, когда бы ему было писать? – он же все время занят был, то Мишелем, то еще кем-то, голос все время слышался. Павел поймал себя на том, что, не отрываясь, смотрит на Сергея – и отвернулся, пока тот не заметил его взгляда. Зачем тревожить? Тем более, что сейчас и Мишеля выведут, Сереже будет, кому помогать.
Но прежде Мишеля в коридоре появился сосед Павла, Петр Каховский. Рылеев оглянулся, шагнул было к нему – но напоролся на такой взгляд, что невольно отшатнулся. Кажется, бедный Петр Григорьевич даже теперь держался своей идеи: он не такой, как все прочие приговоренные к смерти, его Государь обязательно помилует… Рылеев отвернулся, сжал губы, на щеках проступили темно-розовые пятна. Господи, да зачем же сейчас… ведь минуты же остались, Господи! Что же люди друг друга изводят, будто мало?
- Кондратий Федорович, Вы как, на ногах держитесь? Можно будет Вас попросить мне помочь, так, на всякий случай? – Павлу уже все равно было, увидят его слабость или не увидят. Если от этой его просьбы хоть кому-то, вот, хоть Рылееву, будет проще прожить оставшееся время, то пусть же так и будет. По крайней мере, не зря у него нога полгода болит, будет и от нее прок – напоследок-то.
Кондратий Федорович кивнул, не поднимая взгляда. Услышал ли? впрочем, все равно. Идти-то Павел мог и сам, особенно, если цепь подхватить – вот так, как Сережа сделал, зацепил звено носовым платком. Так – да, можно идти, не страшно…
…да страшно, конечно же. Была бы хоть… суета какая-нибудь, еще что, да пусть бы и цепь мешалась – все легче: не думать. Мишеля вывели, он, кажется, никого больше не видя, шатнулся к Сергею, как железная опилка к магниту. Вцепился в плечо, закинул голову, попросил еле слышно:
- Сереженька, скажи, что я выдержу! – и, кажется, еще что-то, но Павел услышал только эти слова. Да он бы и сам о том же попросил: Бога ради, скажи мне ты, что я выдержу, и тогда так и будет!.. Но зачем же просить? Не нужно, вот Рылеева он уже попросил – и довольно. Довольно, все уже. Отпросил свое.
И что Сергей ответил – не услышал. Но не по своей вине, их повели просто уже, цепи загремели… Не услышал. Что же – ладно, не важно, да и не ему ведь было сказано, так о чем жалеть? Надо идти…
- Простите, друзья, прощайте, друзья! – прокричал через лязг цепей Рылеев. – Простите, друзья, прощайте!
Слышал ли его кто-нибудь? Кажется, слышали, не отозвались только. Но он… правильно он сделал, так, будто за них за всех. Павлу бы голоса не хватило, Сергей просто не мог Мишеля ни на миг оставить, а тот, бедный, все в цепях своих путался, никак приладиться не мог. Его на следствии закованным держали, в мае – так точно, следы на запястьях старые были, не за неделю такие набьешь, дольше. Но, наверное, только на руках цепи и были, а тут – идти, да как же ему идти, опять запутался… Подойти, поддержать с другой руки? Хорошо бы, да только толку от Павла не будет, самому бы не упасть. Ладно, лад… Ничего, вот… вот и Сереженька его держит, а с другой руки – солдат из конвоя. Хороший человек, видно сразу: пожалел слабого, помог, не ударил… Ничего. А он, Павел, он дойдет. Ничего.
Выход. Дальше двор будет и… и – что, прямо у стены Кронверка расстреляют? Тут, говорили, есть такой… дворик специальный, кто-то там похоронен, чуть ли не царевич Алексей… может, туда отведут? Чтобы из окон не увидели? Или так и нужно, чтобы – все видели? Или… ну, хватит. Хватит, Бога ради, неужели больше не о чем думать, неужели самое важное сейчас – угадать, где их расстреляют? Господи, бред-то какой…
- Друзья, постойте, - вдруг попросил Сергей и его голос легко перекрыл грохот кандалов. Все остановились разом, и солдаты, и приговоренные. – Надо… распутать… - и сам присел перед Мишелем, опять запутавшимся в слишком длинной цепи.
- Погодь, ваше благородие, - тот солдат, что обещал передать письмо жене Рылеева, отстранил Сергея, поддержал цепь, велел Мишелю: - Ну-тка, переступи.
Павел, чтобы не столкнуться с ними взглядом, обернулся на Кронверк. Показалось, что в одном из окон мелькнуло чье-то неузнаваемое за решеткой лицо. Впрочем, кто бы там ни был – это был кто-то свой, кто-то из тех, к кому Кондратий Рылеев обращался с просьбой о прощении и прощании. Павел улыбнулся этому кому-то и поднял руку – это он еще мог сделать. Человек за решеткой отшатнулся и исчез в тени.
Что же… что же так-то? Или он вправду чудовище, или тот человек его чудовищем – знает, уверен, что – так и есть, что вот этого хромого немца сейчас убьют по справедливости, за дело? Что он даже взгляда последнего не достоин, не то, что доброго слова? …а ведь и верно. Все верно, все… все правильно. И так оно даже и проще – и неизвестному тому, и всем, и Сереже тоже, всем, всем… Так по крайней мере мир останется справедлив и разумен – хоть для кого-то. А он… а это не важно уже. Все равно его скоро не будет.
- Продолжать путь, - велел, как пропел, начальник конвоя. Павел его только сейчас разглядел, в коридоре света не хватало, а тут – фонари у входа, фонари у ворот, видно. Ну, что – человек, как человек, рябоватый малость. Только смотрел он на них, как на привидений, наверное, смотрят. Оно и понятно – в первый раз, похоже, в жизни своей людей на казнь вел. Дай Бог, чтобы и – в последний.
А им – да, продолжать путь. Ворота заперты, открыта калитка – узкая, двоим не пройти. Как Сережа Мишеля отпустит? Хоть ненадолго, а все же… Ничего, вот и отпустил, первым шагнул через порог, протянул руку:
- Не бойся, милый, - придержал, когда Мишель пошатнулся, зацепившись за порог звеном цепи. Высокий порог, неудобно…
- Павел, давайте, я Вам тоже помогу, - добрый Рылеев подал руку: - Держитесь, здесь высоко.
- Спасибо, - выдохнул Павел. Но даже и с такой нежданной помощью не сумел переступить порог – сил не хватило. Цепь тяжелая, а ноги слабые, пока по двору шел, еще кое-как получалось делать шаги, а переступить – никак уже. Может, его тогда – прямо здесь и…?
- Погодьте, - солдат, другой, не Рылеевский приятель, подошел, оглядел Павла, порожек, калитку… Потом решительно отстранил Кондратия Федоровича, позвал своего напарника, велел Павлу: - Держитесь за нас, да покрепче!
Вдвоем, приподняв над порогом, солдаты перенесли его за ворота: один передал, второй подхватил на той стороне и остался рядом, а первый вернулся, наверное, чтобы помочь Рылееву и Каховскому. Но те, кажется, сами справились, все же Павел оказался самым слабым из всех.
А за воротами их ждали уже. Впереди, на кромке вала, выстроилась шеренга в полном параде. Возле Сергея стоял отец Петр Мысловский, тоже торжественный и бледный, как приговоренные. Встретился взглядом с Павлом, страдальчески поднял брови:
- Что ж Вы наделали… - но не договорил, а Павел не стал переспрашивать. Какая разница? – что-то он, разумеется, наделал, а что… не важно. Наверное, зря попросил пастора не приходить, наверное, священнику было бы легче – не одному. Пожалуй, так, но что теперь можно исправить? Не важно, не важно… Господи, что же страшно-то так?
- Продолжать путь, - опять пропел начальник конвоя. Петр Николаевич вздрогнул, но послушался приказа, пошел рядом с Сергеем и Мишелем. Рылеев, золотой человек, так и держался возле Павла, предложил даже на руку опереться. И стоило немалых трудов не вцепиться в эту милосердную руку мертвой хваткой.
- Вы, отец Петр, нас, как разбойников на Голгофу провожаете, - сказал Сергей. Спокойно так сказал, даже улыбка в голосе померещилась. Мысловский вскинул руку, осенил себя крестом и ответил так твердо, будто знал непреложно:
- Да, тех, которые нынче же будут с Ним в Раю.
- Ого, - шепнул потрясенно Рылеев. Павел кивнул, ответил так же тихо:
- Какая смелость нужна, чтобы так сказать!..
- Верно, - и вдруг сбился с шага: - Вот она, красавица, - сказал сдавленным голосом и показал свободной рукой вперед. Павел прищурился, силясь разобрать в серых сумерках, что же такое увидел его спутник. Разглядел – помост, два столба по бокам, на помосте какие-то тени суетились… Понял, еще не до конца увидев, что же это за помост – и зажал себе рот ладонью. С удавленного, стало быть, вся пища из утробы...
- C'est trop(1), - выдохнул, зажмурился. Тут же открыл глаза, снова глянул на столбы виселицы, сказал – никому: - Могли бы нас и расстрелять, в конце концов.
Отец Петр оглянулся, кивнул Павлу, словно подтвердил: все так, это вправду – слишком, вправду, могли бы и расстрелять боевых офицеров! Но, может быть, показалось, с чего бы священнику соглашаться с преступником?
...мимо шеренги гвардейцев, замерших, как на параде, их вели в тающих сумерках июльской ночи к недостроенному помосту. От странного света, от тишины, в которой даже цепи, казалось, лязгали глухо, как через вату, от неподвижности солдат и слишком легкого шага священника все, происходящее с ним, вдруг стало подобно сну или бреду, видению – но не жизни. Павел вдруг понял, что казнь уже состоялась, он мертв уже, уже призрак, неупокоенная душа, которой просто нет места в Раю – и потому предстоит какое-то время болтаться здесь, подле места своей смерти, прежде чем ад призовет ее. Сознание этого ужаса было невыносимо ярким, но, по неизреченной милости – кратким. Он споткнулся, удержался за локоть Рылеева, услышал чей-то возглас впереди:
- Да что они там, с ума посходили? – и уверился в том, что мир покуда есть, он сам – тоже есть… А казнь – еще только будет.


(1) - Это слишком (фр.). Словареальные, подтвержденные несколькими свидетелями (авт.)</lj-cu>
Tags: декабристы, текст
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 12 comments