Fred (fredmaj) wrote,
Fred
fredmaj

Categories:

...и оставь серебро. История от Лорера

текст, про который я и не только я столько говорил, обрел название. В честь этого события и для борьбы с энтропией выкладываю еще один отрывок. История, рассказанная уже в Чите Николаем Лорером - о событиях перед арестом Павла.


Нерчинский округ Иркутской губернии, Чита, острог
Июль 1827 года

часть первая

- …не спрашивайте, откуда – нашла, купила…
- …сама вырастила, - подхватил кто-то из молодых. В то, что она способна совершать любые чудеса, в Чите верили свято. И не сомневались даже в том, что Александрина могла не только достать, но и вырастить кофе прямо здесь, в Сибири. Если надо – почему нет? Что ж, вырастила… или иным каким способом добыла кофе, сварила – и отправила бедному мужу и, судя по размеру кастрюли, всем его товарищам.
- Никита, разливайте! – Крюков-младший протянул Никите кружку.
- Нет, Коля, знаете... – Никита даже отступил на шаг, - лучше кто-нибудь другой, я эту... емкость — я ее точно уроню.
- Надо будет как-нибудь изловчиться и добыть для Александры Григорьевны кофейник, - Анненков, кажется, тоже представил себе, как Никита роняет кастрюлю, проливает драгоценный кофе, заодно еще и обварит всех, стоящих вокруг. Нет, кофейник, обязательно!
- У нее есть, только маленький, - Никита рассмеялся: - На всех не хватило! Но как это донесли, не зима ведь? – Зимой, понятное дело, можно было поставить кастрюлю на салазки, а летом-то как?
- Н-да... фокусы, - Вольф поправил свою шапочку и решительно отстранил Никиту: - Давайте, я попробую, должно получиться, - а когда Крюков спросил, почему же именно должно, а никак иначе, ответил: - Я, Коленька, в свое время при полковой аптеке служил — и уж чего мы только не разливали!
Видимо, навыка Вольф не утратил. Кружки наполнялись быстро и аккуратно, вскоре уже и кастрюля почти опустела...
- Лорер, а что это ты не подошел? Не хочешь? – заботливый Крюков протянул свою кружку. – Ты понюхай только, а?
- Ой, нет, я больше не могу, - Николай Иванович в самом деле выглядел как-то бледно. – Я, прости, Коля, с декабря двадцать пятого этот кофий на дух не переношу. Так что ты пей, пей, - и добавил, сморщившись: - А я уж на всю, наверное, жизнь напился.
- Ну, ты не зарекайся, - Анненков с сожалением допил последний глоток, вздохнул: - Булки бы еще…
Но булок не было, на аппетит высоченного кавалергарда острожный рацион не рассчитывали. Никита, единственный, кто заметил, что Вольф себя обделил, отдал ему половину своей порции. Тот сначала тоже отказывался, но не так решительно, как Лорер, кружку, в конце концов, взял и с видимым удовольствием допил полуостывший кофе.
- Да, Николя, а где тебя так кофием-то опоили? – Вольф подмигнул: - У кого-нибудь из наших генералов?
«Наших» - то есть, генералов Второй армии, только вот Лорер у них в гостях не бывал, не сложилось. Даже с любезным Павлом Дмитриевичем(1) встречался в основном по службе – за исключением последнего раза, о котором вспоминать не хотелось. Так что не угадал Вольф, хотя уж он-то мог сообразить! Вот, Коленька Крюков – сообразил, впрочем, он-то своими глазами все видел. Он, а еще Фохт(2), который прямо-таки накануне явился – уж ему, пожалуй, ничего не пришлось бы объяснять! Да только где тот Фохт, кажется, так в Петропавловке и остался. А Крюков – пожалуйста, тут как тут:
- Это когда вы с Пестелем его бумаги разбирали, тогда? Вид у тебя в самом деле был такой… - Коля неопределенно повел рукой: - Слов не подобрать! Такой, знаешь… Видно, что тебе хватит.
- Чего хватит? – Лорер не сразу понял, потом кивнул: - Да, именно так. Мне тогда так хватило, что до сих пор…
- Понимаю, - протянул Крюков. Допил свой кофе, спросил: - Так вы там до ночи сидели? Я-то уехал, а ты?
- Мы не тогда до ночи, мы потом, зато дня три и безвылазно, - рассмеялся Лорер. – У Павла Ивановича же я не знаю, сколько бумаг было, один архив чего стоит, а прочее все!.. И все перебрать, все разобрать, еле справились!
- И то плохо, - негромко сказал Никита, но Лорер его услышал, развернулся, спросил:
- А что плохо-то? Не все пожгли? Ну, - пожал плечами: - Может быть. Там ведь как, - оживился, развернулся, чтобы видеть сразу и Крюкова, и Никиту: - Павел Иванович, он как сказал, мол, если все разом спалить, будет подозрительно. Ну, взрослый человек, образованный, ну, не может так быть, чтобы никто ему никогда не писал и чтобы сам он тоже никаких даже заметок не вел. Этим, мол, каждый второй развлекается, значит, надо сделать вид, что и у него они есть, только совершенно, как бы это сказать…innocent (3), так, записки по служебным делам, да переписка с родителями – и все. Но тут же тоже надо знать, что подозрительное, что нет, как выбрать, как еще читать будут? Словом…
- Это что же, он заранее предвидел, что его бумаги кто-то будет читать? Надо же, какая предусмотрительность… - Никита хотел съязвить, а получилось горько: - Все предвидел и ничего не сделал!
- Ну, нет, Никита Михайлович, вы так не говорите, - не дал ответить Лореру Крюков: - Во-первых, сделал, знаете, сколько всего у него было? «Русскую правду» он мне тогда же отдал, но ведь еще и черновики, и куча всего, а уж письма!
- Да уж, письма, - скривился Никита, будто письмам у него были особые счеты. – Будь у меня столько времени в запасе, я бы вообще ничего не оставил – мало ли, по какой причине человек не желает хранить старые бумажки?
- Это, конечно, справедливо, - задумчиво протянул Лорер. – Я вот тоже говорил, давайте уж все скопом, но вижу – ему ведь и жалко было, и, похоже, мысль-то подтачивала…
- Что за мысль? Что кто-то вас за этим занятием увидит? – спросил Крюков. Эти опасения он прекрасно понимал, сам тем же маялся, когда не знал, как перепрятать – или как уничтожить опаснейшую улику против господина Директора – рукопись в обложке с надписью «Логарифмы». Они ему даже снились, логарифмы эти! – и, как выяснилось уже здесь, в Чите – не только ему одному. – Это да, это сложно – столько бумаги сжечь тайком, я знаю…
- А, нет, не в том дело, - Лорер только рукой махнул: - Если надо, так полковник на своего денщика мог, как на… - глянул на собеседников веселым взглядом, - на frère d'armes(4) положиться.
Соратники, как по команде, отвели взгляды: Никита уставился под ноги, Коля – в сторону коридора. Николай Иванович, впрочем, тоже перестал улыбаться. Как на соратника? – ну-ну, пожалуй, Савенко многих соратников надежнее был!
- Так что ж за мысль-то? – спросил вдруг Николай Басаргин, на время оставивший общество своих друзей – Вольфа и Василия Ивашева. Странно, что Лорер его не заметил, впрочем, за полгода с лишним обитатели острога к грохоту кандалов уже более или менее привыкли. Так что не вдруг и расслышишь за общим шумом, как кто-то подходит: все гремят, не отличишь.
- А, Басаргин! Тебе с какого места повторить? – Николай Иванович, кажется, не затруднился бы еще и еще раз рассказать, но не пришлось:
- Да я слышал почти все, ты вот про мысль скажи.
- А, это просто. Я, кстати, тоже все думал: а ну, как не придут за ним, обойдется все, а? Ну, вдруг? А он уже все письма пожег, все бумаги свои – и ведь не восстановишь потом, верно?
- Пожалуй, да, - кивнул Басаргин. – Если есть, что пожалеть…
- Вот! Именно. И мы, представьте себе, чуть ли не три полных дня…
Лорер примолк, улыбнулся – никому, своей памяти улыбнулся. Может, это кому-то и покажется смешным – серьезному, грустному Никите или молоденькому Коле Крюкову, или тому же Басаргину, попавшему под второй разряд – но вот самому Николаю Ивановичу ни смешно, ни странно не было и даже признаться было бы не стыдно, что три этих страшных дня остались для него чуть ли не самым светлым воспоминанием. Потому что он был нужен и еще – потому что доверие Лорер ценил очень высоко, а уж доверие такого человека, как господин полковник, стоило многого.


(между: местечко Линцы Липовецкого уезда Подольской губернии.
10-11 декабря 1825 года)

- …Николя, вы спать еще не хотите? Если что, то вы ложитесь у меня, Степан… - замолчал на середине фразы, будто забыл, что хотел сказать. Вспомнил: - А, да, он постелит, все совершенно не сложно…
- Вам бы лечь, Поль, вот что я скажу, - Николай Лорер зевнул, прикрыв рот ладонью. Знал, что уговаривать без толку, но – не удержался. Павел закономерно не ответил, принял у него новую пачку, принялся перекладывать листы:
- Нет, это можно, это еще… - Поднял голову, зачем-то пояснил: - Это, по-моему, вполне простительное, разные заметки по полковому хозяйству... – Переложил еще несколько листков, подровнял стопку: - Вот. Пусть будут. Может, пригодится кому-нибудь.
Сказал так, что не прозвучавшее «после меня» Лорер едва ли не услышал. Но – нет, просто понял: да, вот на это Павел Иванович и надеялся – что не все пропадет, что-то от него останется. От таких мыслей хотелось не то плакать, не то напиться.
- Кофе вам сварить? – Лорер прибрал отложенное, вернулся с ковшиком. Гущу из него тоже в печку вытряхнул – какая разница, все одно сгорит. – Так как, Павел Иванович, кофе?
- Давайте на двоих, Николя, раз вы спать не идете.
- Да куда уж тут спать…
В ковшике варили потому, что так проще было: и кофе не остывал – порции маленькие, и Савенко можно не беспокоить, он им коробку порошку принес, вода в сенях в ведре еще не кончилась, так что с готовкой мог справиться кто угодно. Денщика Павел до разбора писем не допустил, сказал, что Степан по-французски не прочтет, а тут большая часть писем такая. Распорядился, чтобы Савенко на крыльце покараулил, вдруг кого-то принесет нелегкая не ко времени? – так чтобы денщик своего начальника предупредил тут же.
- Околею я там, ваше благородие.
Савенко не ныл, не возмущался, просто назвал то, что с вероятностью произойдет: декабрьской ночью караульный вполне мог и околеть.
- Шубу мою возьми в сенях, - сказал Павел и на этом разговор окончил: дел еще было слишком много. Савенко переглянулся с Лорером, выразительно закатил глаза и отбыл прежде, чем Николай Иванович признал: точно, господин полковник надорваться решили, не иначе. И именно во множественном числе.
- А по-русски он у вас читает? – не то, чтобы Лореру так уж важно было, грамотный ли Савенко, просто вдруг любопытно стало: по-французски не прочтет, а по-русски?
- А? – Павел поднял голову от бумаг, прищурился. Глаза у него уже были красные совершенно. – Кто читает, Степан? Да, вполне, - опять уткнулся в какие-то записки, через минуту словно решил, что не ответил на вопрос, добавил: - Да, он читать умеет, вот писать как-то не очень, то ли не любит, то ли в самом деле не понимает, как буквы выводить. Я пытался объяснять, но на это еще время нужно, а мне… - улыбнулся виновато, - все его как-то не хватало.
- Да это-то понятно, Поль, - Лорер тоже улыбнулся, открыл печную заслонку, поворошил стопку листов. Плотная бумага горела плохо, пришлось подбросить щепу и приоткрыть поддувало. Тогда занялось, но Николай этому огню не доверял, так уже пару раз было: отвлеклись, он и погас. «Пеплом задавило», - откомментировал Савенко и посоветовал Лореру далеко от печки не отходить. Ну, так тут далеко и не выйдет – следить надо.
Вторые сутки они так… развлекались. Чем не развлечение? – образованные господа пьют кофе, курят трубки, читают – все, как положено! Еще бы и спорили о чем-нибудь возвышенном, как говорится, для полного соответствия. Но спорить как-то не о чем было, разве что Павел хотел что-то сжечь, а Николай протестовал, говорил, что заметка или письмо какое – сами по себе ничего из себя не представляют… «А тогда и жалеть не о чем», говорил Павел и отправлял бумагу в огонь. Ну, и о чем тут спорить?
Писем было больше всего. Столько, признаться, Лорер увидеть не ожидал. От каких-то знакомцев еще по корпусу, от петербургских приятелей, разумеется, множество писем по Обществу – из Умани, Каменки, Василькова, из Москвы даже, из Петербурга… Какие-то письма из Пскова, что ли – Лорер толком не разглядел надписи, какие-то – из «Мито», что за местность? Эти были в двух разных пачках, одна в бумажном конверте, ее Павел Иванович, почти не перебирая, отложил:
- Тут все, в основном, служебное, не опасно, - вторую, тоже в конверте, но не простом, а из шелковой бумаги, бросил в печь сам, ни слова не объяснив. Лорер не спросил, а, вороша в очередной раз бумаги, понял, что правильно сделал. Конверт прогорел, показалась страница, исписанная мелким и каким-то… непреклонным, если можно так сказать, почерком. Половина листа уже стала пеплом, на второй еще читались несколько неполных строк на немецком. «…но благодарю и за эту суровую честность…», «…ждать, когда не наступит…», «…вернула бы ваше кольцо, если бы…»
- …если бы вы не просили обратного, - неслышно подошедший Павел закончил сгоревшую фразу. Лорер почувствовал, что у него горят уши и что сейчас лучше не оправдываться, а промолчать. Павел тем временем, словно очнувшись, сказал: - Да, известная история: слишком молод, чтобы жениться, но вполне готов пообещать вечную любовь. А она проходит, даже самая вечная. И, признаться, правильно делает – особенно такая, как в двадцать – двадцать пять, понимаете?
Николай кивнул, не решаясь еще обернуться. Ну, мало ли? – вдруг господин полковник плачет? Бог весть, что там за известная история такая, может, ему до сих пор горько?
- Вы, Николя, вот на что поглядите, - протянул лист без подписи и числа, явно из середины письма, постучал пальцем: - Это вот – в огонь или можно оставить? Я, конечно, опасаюсь, но это потому, что я знаю, о чем речь, так что пристрастен. А вы со стороны гляньте, Николя, может, я зря тревожусь?
Зря или нет, а устал Павел Иванович явно – стоял, пошатываясь.
- Я гляну, но, может, я вам еще кофе налью? – хотя, кажется, уже и кофе не помогал, разве что не варить больше, а порошок ложками есть?
- Да, можно, - Павел взял чашку и повторил: - Поглядите, Николя, это важно.
«Зная, что вас это не удивит, скажу, что вы были правы, Макиавелли. Вы в самом деле на дурном счету. Причин этому наверное не знаю, но полагаю, что дело в вашей семейной репутации и упорной независимости, при такой репутации, пожалуй, что и неуместной. Полагаюсь на вашу скромность и добавлю, что недовольство достигает вполне высоких имен, так что хлопоты меня ждут значительные. Вы до поры об том не заботьтесь, а лучше – и вовсе не думайте, вам есть, чем заняться сейчас, тем и займите свою умную голову…» Дочитать Павел не дал, забрал листок, спросил:
- Это как, опасно или нет?
Лорер пожал плечами:
- Для кого опасно? Для вас – не думаю, для того, кто писал… Пожалуй, - очень уж ему высокие имена не понравились.
- Тогда в огонь, - и сам бросил листок в печь, чуть рукав не опалил.
- Кто это вас так именует?
- Макиавелли? – Павел улыбнулся, махнул рукой: - А, это так… шуточка, - но имени не назвал, забыл – или не захотел. Что же, меньше знаешь, крепче спишь – хотя, судя по грудам бумаг на столе и на полу, спать что Николаю, что господину полковнику было рано. А хотелось-то как!
- Пейте кофе, Николя. Или – выйдите на крыльцо, воздухом подышать. Тут уж один сплошной дым.
- Может, я Савенку с поста сменю? – выйти, даже и на мороз, казалось соблазнительным. – Что ему мерзнуть?
- Да, пожалуй, - Павел потер глаза, тряхнул головой, словно сон хотел отогнать. Сказал: - Вы у него тогда шубу заберите, она теплая. И скажите, пусть сюда идет, хоть за печью последит.
- Хорошо, Поль, я скажу… - и удержался, чтобы не добавить какого-нибудь бесполезного совета, или пожелания, вроде «идите спать». Толку-то? – все равно ведь не пойдет.
Вернуться в дом денщик Павла согласился с радостью, спросил только:
- Как он, совсем из сил-то выбился, или еще ничего?
- Ну, как? – Лорер неопределенно покрутил рукой: - Вроде, пока не падает.
- Это добре, - отозвался Савенко, отдал шубу и нырнул в дом. Николай остался один на крыльце.
Ночное небо над Линцами было мутное и низкое, словно крышка. А уж чего крышка – об этом и думать не хотелось. Где-то далеко мигал фонарь над чьим-то крыльцом, кому-то масла не жаль было. А может, не над крыльцом, может – в окне, и мигал из-за ветра. Ветрено, холодно и тревожно – до ломоты под ложечкой тревожно было этой глухой ночью. Деревья неподалеку стучали на ветру голыми ветвями, словно тоже замерзли. В такую ночь не услышишь добрых вестей и добрых людей не встретишь. Выпавший в конце ноября снег потускнел и просел, но все же кое-как разбавлял темноту, давая возможность заметить приближающегося человека за десяток шагов, не больше. Ну, и на том спасибо, а еще большее спасибо, что замечать Лореру пока было некого – пусто было в округе, ни одной живой души. Словно затаились все, или сбежали – или вовсе перемерли, и никого не осталось, кроме них троих: его, Николя, Павла Ивановича, как-то нечувствительно ставшего Полем в последние две недели – и верного Степана, который, наверное, отогревался сейчас у печки. Шуба, надо признать, у господина полковника была худая, грела плохо — и как Савенко тут столько выдержал? Одно слово — солдат, вот уж вправду, на кого бы положиться! Но — и тут тоже прав был господин полковник: за солдат один человек отвечает — командир, а сам солдат за командировы действия никакого ответа нести не должен. Что ему приказали, то он и сделал, чем бы дело ни кончилось, командир ответит, а солдат за то, что плохой приказ хорошо исполнил... Ну, тут-то, конечно, своя голова у всех быть должна, не один кивер над плечами, но все же — отвечать должен тот, кто приказал. Потому солдату и вовсе ничего лишнего знать не надо... А вот сколько Савенко знает — ну, на самом деле? Наверное, немало, тот же Крюков вряд ли знает намного больше. Но гляди-ка — доверился господин полковник...
Поль — он кому попало мог довериться, и хорошему человеку, и дурному — равно. Вроде и умница, и знает столько, даже и о людях судить может точно, а тут словно рогом уперся: нет, это верный человек, нет, я ему верю, нет, это его в дороге ограбили. Ну, как второй раз ограбили-то, тут уж даже Поль заподозрил неладное, а после и вовсе капитана Майбороду на порог пускать перестал. И, кажется, уверился, что с самого начала зря его к себе приблизил, ни полковой кассе, ни фрунту от него никакой пользы не случилось, вред один да расстройство. Но это-то еще ерунда, в самом-то деле, а вот что порознь подозревали и Лорер и его упрямый полковник, то куда серьезнее. Они ведь сейчас все как под дамокловым мечом жили, с минуты на минуту ожидая арестов — и если Майбороде в голову пришло бы выслужиться перед более высоким начальством, то уж донести ему было на что и на кого. Пока, конечно, все тихо, ну, так оно везде пока и было тихо, вот, присяга только что прошла — и тоже без происшествий... Может, обойдется? Может, и Виттовский донос тоже где-то канул, а? если вообще был… Да нет, был, пожалуй. Одна надежда, что светлой памяти покойный Государь этому доносу ходу дать не успел – а Константину Павловичу не до того сейчас. А там, Бог даст, и затеряется бумажка… Николя поежился в шубе, поднял выше ворот. В то, что донос Витта затеряется, он верил чуть меньше, чем в то, что тот вообще ничего никому не написал – а в это не верил вовсе. Эх, надо же было так подставиться! – впрочем, тут некого было винить, как-то оно просто несчастливо сложилось все: Бошняк тот подозрительный, Витт… Но если теперь еще и Майборода доносчиком окажется, то в пору… Что – в пору, Лорер не придумал, а известные поговорки были, как на подбор, одна другой безрадостнее. Словом, правильно они все бумаги жгут: если гроза стороной пройдет, Павел Иванович еще столько же напишет, благо память у полковника – стальной капкан, а не память, все вспомнит и нового добавит. А вот если нет – то уж лучше без лишних улик. Их и без того много.
…сколько он так караулил? – ну полчаса, вряд ли дольше, все-таки не солдат, замерз бы. Но дольше и не пришлось: за дверью раздались шаги, потом грохнуло ведро, Савенко крикнул:
- Да стойте ж, Пал Иваныч! – и Павел вывалился на крыльцо, отмахнувшись от денщика, как от мухи:
- Брось, не твое дело. Брось, говорю, следи за печкой!
- Да хоть шинельку!.. – взвыл Степан, потому что вышел Павел, как был, в одной рубахе, даже без сюртука. С лампой в руке и в очках. Обернулся к Лореру, сказал:
- И вы идите в дом, Николя, здесь без света ничего не сделать.
- Чего – не сделать? – на миг Лореру показалось, что он все понял: господин полковник, наверное, решил часть бумаг не жечь, а спрятать где-нибудь в дворовых постройках или просто закопать. Но Павел ответил:
- Сейчас за мной приедут, вы же понимаете? А тут темень, а я должен успеть прежде… - Прежде чего или кого – не сказал, снова принялся гнать в дом Савенко: - Вон пошел отсюда, слышишь?
- Слышу, ваше благородие, а один не пойду! – денщик уперся задом в дверь. – Один – не пойду.
- Пойдешь с господином майором, - и распорядился: - Господин майор, уведите этого мерзавца в дом.
Поставил лампу на перила и словно забыл что о Лорере, что о Савенко. Те переглянулись – на денщике, что называется, лица не было, сам Николя выглядел вряд ли лучше.
- Что это с ним? – спросил чуть слышно.
- Да больной же он вдрызг, - отозвался Степан, так же таясь. Впрочем, предосторожности были лишними: Павел, сосредоточенно глядевший в темноту, не услышал бы и выстрела. – Пан Игнатий его пользует, да вот – не добегу я сейчас… разве верхом, так это, - почесал в затылке, - не, пешком быстрее. Но – не добегу.
- А что за болезнь? – Лорер, конечно, слышал, что Павел на простуду жаловался, но это, кажется, уже и не простуда, а что-то серьезнее!..
- Я, ваше благородие, не доктор, - с обидой ответил Савенко, но добавил: - Вот, тут чего-то… - показал на грудь, - и жар еще кажный вечер. Я ему плесслевы порошки развел, а он выпить забыл, захожу – а стакан-то как стоял, так и стоит…
- Все понятно, - кивнул Николай и соврал: понятно ему было только одно – надо любым способом увести Поля в теплый дом. – Ладно, Степан, ты иди, жди нас, а я сейчас господина полковника приведу, - и повторил для убедительности: - Сейчас приведу.
Степан не поверил, но ушел. Опять грохнуло ведро в сенях и все стихло. Павел стоял, будто не чувствовал холода, так же сосредоточенно смотрел куда-то вперед и щурился от света лампы. Прекрасный пример того, как не надо нести ночью караул: кто же ставит свет себе под нос? Чтобы верней попали, что ли? Да, пожалуй, что жар у господина полковника в самом деле нешуточный.
- Поль… Павел Иванович? – Лорер позвал еще раз, подошел вплотную, коснулся плеча: - Поль, оторвитесь от наблюдений, пожалуйста.
Павел стряхнул его руку, спросил недовольным голосом:
- Ну, что еще такое? Вы же видите, Николя…
- Я-то вижу, - подхватил Лорер, радуясь уже тому, что Павел ни с кем его не перепутал. Ну, разве что с Крюковым. – Я вижу, а вот вы – ничуть. Если еще немного простоите на морозе, то заболеете и все.
- Мне не холодно, - разговор Павел, кажется, продолжать не собирался, отвернулся, уперся руками в перила. Сказал, не повернув головы: - Можете идти, господин майор, вы свободны.
И… что ж, всё? Ну, нет. Если надо, Николя мог, пожалуй, увести Павла силой, но не хотел пользоваться этим без крайности. Опять принялся уговаривать:
- Поль, это глупо. Если кто-то подъедет, мы его услышим, а так – торчать тут, на крыльце, чтобы отовсюду видно было? – это неразумно…
Павел кивнул – и попросил:
- Да, Николя, вы правы. Отнесите лампу в дом, хорошо?
Опять никак. Да что ж делать, на руках его утаскивать?
- Отнесу – и вы уходите. Мороз, вы… - сообразил: - У вас очки через пару минут замерзнут! Бросайте свой пост, мы все услышим, я вам клянусь!
- Да? – Павел снял очки, потер переносицу. И вдруг пошатнулся, уцепился за Лорера. Попросил: - Помогите, Николя… - и уже без возражений позволил увести себя в дом, усадить в кресло поближе к печке.
- Холодно, Поль? Все еще холодно?
На крыльце не мерз, а тут, в тепле, все никак не мог согреться. Лорер его уже в шубу завернул, сунул в руки чашку с кофе – Савенко успел сварить, пока господа на улице пререкались – но легче Павлу не становилось.
- А пан Игнатий вам порошков оставил, ваше благородие… Выпьете, мож?
- А? А… да, неси.
На стакан с мутной жидкостью посмотрел как-то жалобно, спросил:
- Холодное? – но послушно выпил, скривился: - Вот пакость! – неловко потянул повыше воротник шубы... И словно очнулся: - Так. А что, собственно... – выпрямился, спросил: - Я тут давно в таком виде?
- Да с четверть часа будет, - ответил Лорер наобум, времени он не замечал. – Как я вас с крыльца увел, так и...
- Это меня еще и на крыльцо вынесло? А зачем?
Савенко хмыкнул в рукав:
- Кто ж знает? Ждали кого-то, ваше благородие, а кого — не сказали.
Лорер встревожился не на шутку, присел рядом на корточки, заглянул Павлу в глаза:
- Вы не помните, Поль? Совсем?
Тот покачал головой:
- Нет. Я, кажется, задремал, может, мне приснилось что-то? Не понимаю... – попросил: - Николя, вы бы встали, неудобно же так.
- Ничего, не страшно. Вы... плохо вам, Павел Иванович?
- Холодно, - Павел решительно скинул шубу и выбрался из кресла. Подошел к печке почти вплотную, но прислоняться не стал, поопасался: изразцы нагрелись так, что обжигали. – Ладно, это... это ничего. Я думаю, мы просто устали все, - и добавил, словно специально денщику: - Все мы устали, так что будем спать. Прямо сейчас. Вы, Николай, если не против, тут оставайтесь, утром продолжим...
- А если... – начал было Савенко, но господин полковник не дал договорить:
- А ты дверь не отпирай, пока мы не встанем. Да, меня разбуди не позже восьми, да буди так, чтобы встал, понял?
- Понял, - кивнул денщик, но кажется, сомневался: - Вы ж меня-то не гоните, как давеча, ваше благородие. А то ведь придется и господина майора будить...
Павел потер глаза:
- А что давеча? Я тебя обидел чем-то?
- Ну... – Степан отвернулся, глядел под ноги: - Не так уж чтобы...
- Побил, что ли?
- Не. Ругались только, а бить не били.
- Н-да. А ведь мог бы, - усмехнулся Павел. Попросил: - Степан, ты меня в комнату отведи, а то я как-то... голова кружится, - вцепился Савенке в рукав, отошел от печки, улыбнулся Лореру бледной улыбкой: - А вы, Николя, вы как проснетесь, приходите, продолжим наши... развлечения. Доброй ночи.
- Да утро уж скоро, ваше благородие, - поправил Савенко.
- Тогда доброго утра нам всем, - кивнул Лорер. - Братец, ты возвращайся, тут мне на диване и постелишь, тут теплее будет.


------------------------------------
Примечания:
(1) - Киселевым (авт.)
(2) - Фохт Иван Федорович (1794 — 1.2.1842). Штабс-капитан Азовского пехотного полка. Член Южного общества (1824). Приказ об аресте — 30.12.1825, арестован и доставлен из Тульчина в Петербург на главную гауптвахту — 13.1.1826, в тот же день переведен в Петропавловскую крепость («присылаемого Фохта посадить, где получше, и так как он болен, послать ему лекаря и, буде точно болен, отправить в гошпиталь»), помещен в Военно-сухопутный госпиталь — 22.3.1826, возвращен в крепость — 3.8.1826. Осужден по VIII разряду и по конфирмации 10.7.1826 приговорен в ссылку в Сибирь на поселение вечно, срок сокращен до 20 лет — 22.8.1826. Отправлен из Петропавловской крепости на поселение в Березов Тобольской губернии — январь 1828. (ист.: «Биографический справочник») Чуть ли не накануне ареста привез Пестелю письмо от С.Г.Волконского, в котором тот, кроме прочего, сообщал придуманный им шифр для переписки (использовались названия растений). О получении этого письма Павел забыл. (авт.)
(3) - innocent – невинный (англ.) По словам Н. Басаргина, Н.И.Лорер, знавший то ли шесть, то ли семь языков, вполне мог, забыв слово на одном языке, вставить его на другом, на котором вспомнил. (авт.)
(4) - Яндекс-словарь, Мышь и мультитран переводят с французского это слово как «соратник» (авт.)
Tags: декабристы, и оставь серебро, текст
Subscribe

  • После концерта

    впервые увидел Хатуля. Кошачьи представители были в большинстве: на двух Мышей и (вотэтода!) двух Бобров - три кота. Гдекот, Нолдорский служебный…

  • Навеяло Хрониками Отряда. Который Выжил

    Место - Чертоги Намо Мандоса. Время военное - решили обустроить новый чертог. Время военное, во всех прочих уже перенаселение, Феанор сидит один…

  • Завершение сезона.

    По примеру Ломиэль – тоже напишу, хотя бы и кратенько. Итак, в этом году мой второй в жизни игровой сезон включал в себя (порядок хронологический):…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 13 comments

  • После концерта

    впервые увидел Хатуля. Кошачьи представители были в большинстве: на двух Мышей и (вотэтода!) двух Бобров - три кота. Гдекот, Нолдорский служебный…

  • Навеяло Хрониками Отряда. Который Выжил

    Место - Чертоги Намо Мандоса. Время военное - решили обустроить новый чертог. Время военное, во всех прочих уже перенаселение, Феанор сидит один…

  • Завершение сезона.

    По примеру Ломиэль – тоже напишу, хотя бы и кратенько. Итак, в этом году мой второй в жизни игровой сезон включал в себя (порядок хронологический):…