?

Log in

No account? Create an account
About this Journal
Current Month
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930
7 сент, 2013 @ 04:32 И еще из текста
видимо, рассказ Мыши про Сон дракона и Любельский стих про Петровский завод с высоты полета спровоцировали меня выложить еще одну главу - как раз про знакомство героев обоих текстов.
Вот тут лежит - и далее под катом тоже будет.
По просьбе Хильд - примечания даны шрифтом основного текста:-))) и вообще отдельной следующей записью.



Кексгольм, Старая крепость(1)
апрель 1827 года


- ...и г-говорят, что бражку царевны г-гонят такую, что гренадера с од-дного стакана уложит. Вот бы п-подговорить...
- Шутить изволите? – Александр Поджио(*) негодующе выпрямился в своем углу, выступил на середину комнаты. – О чем Вы думаете, тезка, как это Вы себе представляете?
Спиридов(*) подумал было, что кафолика возмутила мысль о том, чтобы подпоить гренадера — как нечестная или, к примеру, безрассудная. Но Поджио вовсе не это возмутило:
- Что значит, гренадера уложит, это уже яд, а не бражка, думайте, что говорите!
Князь Барятинский(*) закрыл лицо руками, давясь от смеха:
- Ну Вы д-даете! Будто всю жизнь с гренадерами п-пили и теперь отстаиваете ч-честь мундира!
Поджио несколько секунд сохранял торжественно-скорбное выражение лица, но тоже не выдержал:
- Да уж, не поверите, пил, было дело! И при мне ни один из них не то, что не упал, а не захмелел даже! – погладил аккуратную бородку и добавил: - А вот без меня — возможно, так как я, если можно так выразиться, отбывал в объятия Морфея довольно быстро. Но все же!
- Ничего, мало к-кто перепьет н-настоящего гусара, даже и г-гренадеры ваши!
- Прямо хоть пари заключай — кто кого, - скептически прокомментировал Кюхельбекер(*). – Главное же — что пари абсолютно безопасное, ведь проверить все равно не получится.
- Ну, почему же? – Спиридов кивнул на Барятинского: - Вот у нас настоящий гусар, в крепости одна гренадерская рота, осталось уговорить царевен бражкой поделиться — и пожалуйста! Я, кстати, поставлю на нашего князя — я в гусар верю!
- А я в царевен не верю, не поделятся они, - засмеялся Вильгельм.
- Ладно, М-миха, я уже по ч-части выпивки д-далеко не такой настоящий г-гусар, - покачал головой князь Александр.
- Что так? И честь мундира не страдает? – Горбачевский прищурился, готовясь, кажется, высказать аристократу все, что думает о подобном способе поддерживать честь мундира. У него, как и у многих «Славян» отношение к Южной думе было если не неприязненное, то скептическое, мол, что они знают о настоящей жизни, эти белоручки? От сытости решили устроить перемену мира — а мира не видели, страданий не испытали и все их возмущение — лишь только забава, болтовня между рябчиком и шампанским. Странно, что при этом Сергея Муравьева Горбачевский как святого превозносил, хотя по части стратегии и его ругал, мол, как можно было!.. Что уж там можно было, что — нельзя? Не важно, главное, что, если бы Горбачевский планировал восстание Черниговского полка, то он, разумеется, сделал бы все иначе. Иван Иванович был очень хорошим, честным, толковым – но страшно упрямым человеком, и уж если составил о ком-то или о чем-то мнение, то не менял его ни за что на свете. Видимо, и о Саше Барятинском, князе и главе Тульчинской управы, у Ивана Ивановича мнение сложилось самое нелицеприятное.
- Д-да брось ты, Иван, Бога р-ради, ч-честь моего м-мундира, - князь потер виски, улыбнулся: - Д-другой на т-твоем месте радовался бы, а т-ты язв-вишь.
- И кто ж этот другой? Кому столько радости? – спросил Горбачевский, не успев даже растеряться. Михаил Спиридов только вздохнул: его соратник порой вел себя как подросток, а ведь двадцать седьмой год уже, можно и поумнеть малость! Ну, или стать хотя бы внимательнее к людям – и заметить, что Барятинскому вопрос не слишком-то понравился. Но враз ведь не поумнеешь, да и слово, как известно, не воробей…
- Ты, Иван, его не знаешь… - медленно и почти не заикаясь, ответил Саша. Улыбнулся снова, улыбка вышла мягкой и какой-то беззащитной: - Его, правда, мало кто т-толком знает, даже близкие. Из н-наших… - прикрыл глаза, задумался. Странно, но никто не пытался даже перебивать его, веселая болтовня про гренадеров и бражку стихла сама собой. – Да, так в-вот, кто же его знал… - повторил князь. Шевельнул плечом: - Р-раньше думал – я, к-конечно, такой р-редкий человек, что – знает… Теперь вот думаю – д-да полно, неужели? Если б в с-самом деле знал…
И опять умолк, на сей раз надолго.
- Ну, и почему же ты передумал? – не утерпел Вильгельм. У него тоже был такой вот – друг, про которого он мог сказать: «Никто, кроме меня, не знает его толком». Но сказав, Кюхельбекер так же усомнился бы – ведь знать другого человека целиком и полностью, наверное, никому не дано.
- Я не п-передумал, я ошибся, - ответил Саша.

(между: Тирасполь, Херсонская губерния
2 января 1826 года)


…сколько вестей разом. И ни с одной не… Ну, поэт, подбери слово – что «не»? Не справиться? Не выдержать, не выжить? Впрочем, последнее уже чушь, выжить он намеревался хотя бы для того, чтобы набить морду тому идиоту, кто привез ему первую… весть. «Застрелился при аресте» - да, вот так и поседеть недолго. Застрелился, оказывается, да не просто так – а при аресте. Нет, что дело дрянь, Шурик и сам знал, но чтобы – настолько? А он еще и уехал черти-куда, за тридевять верст. И, даже если нужно, просто не успеет приехать.
Оказалось, по счастью, что ничуть не нужно – а потом, что и вовсе невозможно. И – что хуже всего, наполовину подтвердилась первая весть. Нет, слава Богу, Павел не застрелился и не отравился даже, хотя яд у него был, он им еще делиться не пожелал… лучше было, конечно, еще тогда отобрать – все спокойней бы жилось… Но, так или иначе – Павел, по свидетельствам очевидцев, вполне живой, хотя и не слишком здоровый, содержался под стражей в доме господина Байкова – и со дня на день должен был отправиться в Петербург. Дурная неопределенность: когда отправят, как содержат, насколько он болен и сколько человек, пока свободных, он, Александр, в состоянии поднять по собственному почину или по единоличному своему приказу, чтобы освободить господина Директора из заточения? Пес его знает, ни на один вопрос Александр не мог ответить, а без этого рваться на помощь и нелепо, и опасно – ладно бы, себе повредил, но ведь может повредить и Павлу! …так что же – сидеть, ждать разъяснений, может, еще к гадалке сходить, их тут, в Тирасполе, множество… Добрая ноченька, Господи, да рассветет ли сегодня? Какая чума занесла его в эти края, когда он должен был быть в Тульчине, быть рядом?.. А, да. И вправду, чума. Только слухи оказались ложными, слухи о чуме – а вот об аресте… Лучше бы наоборот, верно? Пусть бы чума… возьми семейства ваши оба, так, кажется, говорил тот веселый самоубийца(2) в Шекспировской трагедии? Князь Александр чувствовал себя примерно так же, как Меркуцио, когда рвался в драку: ему почти все равно было, выживет он или погибнет, только бы сделать уже хоть что-нибудь! Но веронец мог себе позволить безоглядно кинуться на обидчика, от его жизни, равно как и от смерти никто не зависел. А тут сиди и гадай, что делать! А хуже всего… Господи, да тут за что ни хватись – все хуже! И опять лезет в голову тот же Шекспир: кто жив еще, когда таких не стало? В смысле, если уж Павла арестовали, то кто остался на свободе? Если сейчас сорваться с места, в ночь выехать… загнать коня, потому что повозки здесь не найти в такое время, разве что у тех же цыган… выцыганить… Хорошо в Тульчине, тамошние фурманы – люди с понятием, а тут и знакомых никого и народ какой-то… пуганый, не надо им чумы, они и так, как очумелые. Но все же – поехать, загнать коня, потому как до ближайшей станции не близко… Да, черт, надо уже ехать!
Вскочил – и сел тут же. Свеча плавилась, капала на подставку воском. Хорошая свеча, яркая. Восковые лужицы, застывая, подрагивали на потемневшей бронзе. Нет, никуда он не поедет. Как ни жаль, как ни страшно – не поедет, не выйдет у него ничего нынешней ночью. Плевать на лошадь, все равно чужая, плевать на подорожную – кто стал бы смотреть, откуда и куда несется этот сумасшедший штаб-ротмистр? Нет, не в том дело. Просто, если Павла арестовали по доносу – Витта ли, Бошняка того подозрительного, стервеца Майбороды или еще кого – то Шурик, ворвавшись с отрядом верных людей в дом дежурного генерала, только подтвердит: да, вот они, злодеи-заговорщики, а вот этот полковник у них – самый главный. Тогда надо будет сразу же, как только освободят Павла, брать уже всю Главную квартиру под арест – и будь, что будет. И… и что будет?
…ведь ничего же не готово толком, какой там арест, какая Главная квартира? Что у них, Вятский полк да учебный батальон в лучшем случае, а кто выйдет против? Нет, конечно, можно попробовать поверить в планы Васильковцев, поверить, что если пример одной роты увлечет целый полк, то пример полка может подтолкнуть в нужную сторону уже целую бригаду, но… Но можно ли вот так ставить на карту все разом? Можно ли – только потому, что места себе не находишь от тревоги: где он, как он, что с ним сейчас, что будет? Не слишком ли глупо от беспокойства напрочь позабыть об осторожности, очертя голову, кинуться на выручку – с тем, чтобы неизбежно погубить и Павла самого, и всех тех верных людей, которые откликнуться на призыв?
…глупо. Безрассудно. Если уж Павел арестован, то должность Главы Управы поневоле делала сейчас Шурика самым главным на Юге. И, если так, то – да, он отвечает за всех, кто еще жив и свободен. Головой отвечает – в самом прямом смысле этого слова.
…эх, а ведь просил же – так просил! – о своей отставке, говорил, что хочет снова быть просто человеком… Не решать, не выбирать, не раскладывать по весам жизни. Не бояться ошибиться.

- …я ошибся.
- В чем? – Вильгельму пришлось повторять свой вопрос, прежде чем Барятинский очнулся от своих, явно невеселых, размышлений. Вскинулся:
- В чем ошибся? В ч-человеке, разумеется. Не п-понял, что он с-способен… - и опять замолчал. Что же, вот так и сказать – при всех, при Поджио, при Горбачевском, так и сказать: «я не понял, что мой друг способен пойти на жертву»? сказать: «я не думал, что он добровольно отдаст себя в руки врагам, только бы уберечь всех нас»? Сказать, наконец, то, что говорил себе тысячу раз, пока ехал под конвоем до Петербурга: «я в жизни бы не поверил, что Павел окажется таким наивным», что, и вот это тоже сказать? Эх, Шурик, сколько слов – и ничего нельзя произнести вслух! Потому что никаких доказательств этой самой наивной, нелепой, страшной жертвы у тебя нет – ничего, кроме абсолютного убеждения: так оно и было на самом деле. Ну и куда ты с этим убеждением? Это для исповеди хорошо, а тут, извините, не исповедь, тут так… разговоры. И трепать лишний раз имя Павла в этих разговорах – ой как не хочется…
- Слушай, князь, не хочешь рассказывать – так и скажи, что мы из тебя жилы тянем, как на следствии? – Спиридов видел, что дело неладно, только причины понять не мог. Впрочем, может, Сашка не то что не хочет, а не может говорить? – Или плохо тебе, Александр? Ты уж признайся…
Ага, признайся. Ну-ну. Нет, Миха, будет тебе история – в самый раз для разговоров.
- Л-ладно, раз так – буду п-признаваться. Ошибку эту с-совершил я г-году в двадцатом, да, по з-зиме.
- Давнее-то какое дело! – встопорщил бакенбарды Горбачевский. Но, кажется, тоже заинтересовался: - Что, неужели до сих пор помнишь?
- Это же н-не р-роман, это, м-можно сказать, дело в-всей жизни! – Барятинский почувствовал, что может дышать – и что рассказать у него вполне получится. – Итак, д-дело было л-лютой зимой в с-самом начале двадцатого года. Был я тогда молод и х-хорош собой, - Александр взъерошил волосы, задрал нос и горделиво улыбнулся: - Д-дамы таяли, да!
Горбачевский скривился:
- И все? Ты ведь, кажется, еще где-то служил?
- О! Р-разумеется. Лейб-гусар, алый с золотом м-мундир и слава л-лучшего танцора – что еще надо для счастья молодому об-болтусу?
Спиридов рассмеялся, покачал головой. Потрепал Ивана по плечу:
- Что ты злишься-то? – но тот, кажется, уже и не злился, тем более что Барятинский добавил с искренней улыбкой:
- На том мои д-достоинства, похоже, заканчивались, словом, я б-был им-менно тем, кого Иван Ив-ваныч н-назвал бы п-позором р-русского воинства. Ну, что мне с-сказать в свое оправдание? – таких вот позоров в гвардии было немало, но б-были и блестящие исключения.
Александр Поджио, кажется, воспринял это на свой счет и довольно погладил бородку. Потом вздохнул и отвернулся. Служил он славно, с увлеченностью, а тут – такая коллизия! Ладно бы – заговор, но ведь и арест, и вообще как-то… неудачно все. Впрочем, зато бороду отпустил, и, вроде бы, даже красиво вышло.
- Да, так вот, про ис-сключения, - повторил Саша. Сел удобнее, запахнул халат и принялся за повествование: - Надо с-сказать, что той зимой получил я назначение в адъютанты одному генералу – г-герою, как водится, д-двенадцатого года, со в-всеми вытекающими из этого с-славного звания п-причудами. Граф Петр Х-христианович Витгенш-штейн т-тогда уже к с-службе рвением не горел, но дело делать надо! Так ч-что все с-самые обременительные об-бязанности он перекладывал на с-своих адъютантов, точнее – на одного-единственного, к-который, по слухам, за с-старика чуть ли не в п-приказах р-расписывается. Кроме т-того, говорили про него разное, - Барятинский потер лоб, припоминая: - Что он, р-разумеется, выскочка, из к-каких-то служилых дворян, р-разумеется, немец, разум-меется, хитрец, графа давно п-прибрал к рукам… Что еще? А, да, что, как говорится, шея у него без костей, то есть – п-подхалим, да еще и кам-менная задница, - и рассмеялся: - Вот такой курьез анатомии!
- И тебе этот курьез предстояло заменить? – поморгал в изумлении Кюхельбекер.
- Хуже, мне п-предстояло служить с ним в-вместе, да еще и п-под его н-началом.
- Сочувствую, досталось тебе просто-таки чудовище какое-то!
Князь кивнул:
- Й-а по началу сам так д-думал. Но с д-другой стороны про него и х-хорошее говорили, хотя от такого хорошего мне моя б-будущая служба еще гаже казалась. Ну, с-сами посудите, что за человек, про к-которого говорят, что ему б м-министром быть, а он тут ш-штаны просиживает! А еще – что з-знает он б-больше, чем любая библиотека, п-поведения подозрительно прим-мерного, в карты не играет, не пьет и ни од-дного романа на слуху – может, и вовсе нет. Да еще и тоже – герой д-двенадцатого года, будто ему мало прочих д-достоинств. Словом, в первый день, как заступил н-на службу, я не столько в д-дела входил, сколько на н-начальство свое пялился. Все х-хотел рассмотреть, что это за з-золотая рыбка такая, что ей т-только п-прикажи: хочу д-дворец – и тут же, п-пожалуйста, дворец.
- Прямо-таки дворец? – не поверил Спиридов. Горбачевский пожал плечами:
- Кому он нужен, дворец? У меня приятель – лекарь полковой, так тот по зиме в Буге ракитник ломал, чтобы госпиталь протопить, а ты – дворец! Вот бы дров устроила твоя рыбка золотая, было бы чудо, а так…
- Ты не п-поверишь, Иван, - Барятинский еле удержал серьезное выражение лица, - но такое ч-чудо на счету у этой рыбки т-тоже есть. Но давай по п-порядку, ладно?
Федор Вадковский(*), которому история с самого начала показалась выдумкой, еще с описания невероятного, как оперные злодеи, адъютанта, вслух пожалел, что нет ни бумаги, ни даже карандаша – такую балладу можно было б написать, издатели с руками бы оторвали!
- За бал-л-ладу м-мало платят, - резонно заметил Саша.
- И писать все равно нечем, - добавил Поджио. Попросил: - Ну, продолжай же! – Не то, чтобы он сильно интересовался служебными делами князя, но рассказ – какое, никакое, а – развлечение. Не все же бороду расчесывать!
- П-продолжаю. О р-рыбке, стало быть, - Александр прикрыл глаза: - К-как сейчас вижу, - и солгал, потому как, по счастью, ничего не видел, а то рассказывать бы не мог. – Да, вот: с-сидит. Т-такой… - он покрутил рукой в воздухе, как будто ловил ускользающее слово. Поймал: - С-серьезный мальчик, п-первый ученик, кто пансионером б-был, всп-помните, наверняка в к-каждом классе такой есть. Ак-куратненький, гл-ладенький, м-мундир, хоть и н-нелепый(3), а как с иг-голочки, п-правда, арм-мейский, что м-меня несколько у-утешило. П-посмотрел на м-меня строго и ос-сведомился, г-где меня столько носило. В-вы, говорит, н-назначены были какого-то там ян-нваря, н-неделя уж м-минула! - Потер висок и пояснил: - Эт-то я не помню с-сейчас, какого числа, д-десятого(4), что ли? С-словом, от п-приказа до появления м-моего на квартире с-славного г-генерала прошла не неделя, а как бы не полных д-две. Я, г-говорю, мол, к с-службе готовился, господин подполковник!
- Ой, - не поверил Вадковский. – Ты две недели готовился к службе адъютанта? Что ты делал, перья точил?
- Ах, й-если бы! – Александр только вздохнул: - Т-точи я п-перья, все об-бошлось бы мирно. Вп-прочем, ответить я н-не успел, м-мой начальник сп-просил, насколько я в к-курсе предстоящей работы, а когда уз-знал, как я эту р-работу представляю…


(между: приемная генерала П.Х.Витгенштейна, Санкт-Петербург
22 января 1820 года и далее)


- …и, н-наконец, в-вполне освоился с ношением ак-ксельбантов.
И глянул с высоты своего роста победителем – потому как бледный немец пошел пятнами и растерянно заморгал. Наверное, не такого желал себе подчиненного? – что же, придется вам, господин подполковник, смириться с тем, кого назначили! Александр, честно сказать, на такую должность не слишком рвался, это не ему, это господам генералу с адъютантом позарез потребовался именно лейб-гвардии поручик князь Барятинский, что делать, выбор был за ними – и уж что выбрали, то выбрали. Пускать пыль в глаза излишним рвением к службе Александр не собирался, все равно не получится, лучше уж предупредить заранее, чтобы не тешился подполковник пустыми надеждами. А то у него – вот же – весь стол бумагами завален, для Алексаши, наверное, половина предназначена, нет уж, спасибо.
- Господин поручик, - старший адъютант Витгенштейна, кажется, справился с собой, - позвольте спросить, вы хотя бы писать умеете?
Кажется, пришел черед Александру краснеть. Н-да, а неплохо у него получилось сыграть дурачка, пожалуй, даже и слишком.
- К-какой из языков вас интересует, господин подполковник? – Князь прищурился, невольно копируя взгляд собеседника. – Признаюсь, ч-что недостаточно владею письменным с-слогом языка ан-нглинского, с проч-чими затруднений…
- Ничего, если вдруг потребуется англинский слог, я справлюсь, - подполковник совсем прикрыл глаза, то ли спать хотел, то ли тошно было смотреть на новообретенного помощника. – Меня отечественный язык интересует в первую голову.
Хорошо, что не смотрел, Алексаша как раз успел спрятать улыбку, Так и тянуло спросить, какой же тогда язык заинтересует вторую голову подполковника – но подобные шуточки с незнакомыми людьми частенько оборачивались обидами, а Барятинский, хоть и не проникся к своему начальнику симпатией, обижать его не хотел. Ведь человек же не виноват в том, что родился занудой? – говорят, среди немцев такие сплошь и рядом.
- Если вы о российском языке, то в-вполне владею, - уже ответив, Саша понял, как мог обидчивый немец услышать его ответ. Но, кажется, тот или был не столь обидчив, или слишком уж хотел разделить хоть с кем-нибудь гору бумаг – улыбнулся даже, сказал:
- Это славно, - и кивнул на сложенные стопочкой конверты: - Вот ваша часть, ознакомьтесь, если что – обращайтесь, я разъясню, - и вдруг совершенно по-человечески спросил: - Вам не холодно тут? Может, приказать затопить сильнее?
Холодно, кажется, не было – во всяком случае, не сквозило. Но подполковник, видимо, относился к людям теплолюбивым – или решил, что это Александр мерзнет? Хм, а чем греются в доме Витгенштейнов, кроме как печным отоплением?
- А р-рому вы приказать принести не можете? Х-хоть к-карибского(5)?
- Не уверен, - отозвался старший адъютант и опять стал похож на примерного ученика, старосту класса, изо всех сил пытающегося соблюдать дисциплину, пока учитель отлучился. Не уверен он, ну-ну. Ничего, князь сейчас сам все проверит и выяснит. И уж так-то – точно согреется!
…ближе к вечеру, когда уже внесли свечи(6), Александр сделал первый намек на то, что пора бы заканчивать работу. Господин подполковник поднял голову, непонимающе посмотрел на князя и, ничего не ответив, продолжил чтение. Глаза у него, как успел заметить Барятинский, были красными, но отнюдь не от рому – пил Алексаша сначала один, после – в компании какого-то встрепанного курьера, а около двух часов дня с адъютантом Главного штаба, на которого – не на штаб, конечно же! – налетел на лестнице. Адъютанта звали Павлом Аврамовым(7) и он, по неизвестной причине, проникся к Алексаше крайним сочувствием. Возможно, причина была не в Алексаше, а в его нынешнем непосредственном начальнике, кстати, Аврамовском тезке. Что ж, так, по крайней мере, можно было не беспокоиться, что назовешь подполковника чужим именем, лишь бы в отчествах не запутаться.
- Господин подполковник, темнеет уже, пожалуй, хватит с нас на сегодня? – и, отнюдь не из желания подольститься, а просто по сочувствию, добавил: - Павел, у вас уже глаза красные, испортите себе зрение!
- Что? – Про зрение подполковник, кажется, услышал. Поморгал, прижал веки пальцами. На правой руке красовалось чернильное пятно. Да уж, прекрасное дополнение к образу героя двенадцатого года! Еще бы очки надел!..
Словно услышав его мысли, Павел вытащил из-под кипы папок черепаховый футляр, открыл – и достал очки. Надел, поправил на переносице, сказал:
- Темнеет уже, - и снова зарылся в бумаги. Господи, ну и служба! Этак повеситься с тоски можно, право.
- Павел, - позвал Александр, - Павел Иванович, господин подполковник! Да слышите вы меня или нет?
- Слышу, - не отвлекаясь от какого-то рапорта – или что это была за бумага? – откликнулся старший адъютант. – Вы уже четверть часа пытаетесь дать мне понять, что устали и хотите домой… - Поднял голову, придержал пальцем очки, глянул холодно: - ну, или куда уж вас так тянет. При том, что вы не разобрали и половины писем, а только и делали, что пребывали в отсутствии… - сморщил нос, став похожим на недовольного кота: - И ромом этим вашим благоухаете на всю приемную.
- Да, н-надо было апельсинной ц-цедрой зажевать(8), позабыл-с м-манеры, - ответил князь, чувствуя, что начинает злиться. Что он себе позволяет, этот… каменная задница, одно слово! Не зря Аврамов так сочувствовал, знал, что за фрукт достался Алексаше в начальники. Теперь будет еще поведению учить?
- Надо было, - кивнул зануда, отложил бумагу, прижал ладонью. Точно писарь, а не подполковник, хоть и в гусарском мундире.
- В следующий р-раз – непременно т-так и поступлю, - пообещал Барятинский. Подполковник зачем-то снял очки, потер глаза, вздохнул.
- Ладно, можете идти, все равно толку от вас сейчас никакого.
Вроде бы и отпустил – но так, что захотелось из чистого противоречия остаться – и доказать господину Пестелю, что князь и выпишви способен работать не хуже немца. Порыв, пожалуй, и благой – да только этак можно до глухой ночи засидеться, нет уж, отпустил, так отпустил, пусть дальше сам разбирается.
- Благодарю, господин подполковник, - поклонился и направился к двери. Оглянулся: - Всего хорошего, - хотел добавить, мол, счастливо оставаться, но передумал.
- Всего хорошего, господин поручик, - отозвался Пестель. Поглядел скептически поверх очков – когда успел надеть? – и напутствовал: - Завтра постарайтесь не опаздывать слишком сильно. И, - улыбнулся вдруг, - захватите с собой апельсин.

(продолжение - следом)
About this Entry
свобода/они
[User Picture Icon]
From:hild_0
Date:Сентябрь, 7, 2013 15:56 (UTC)
(Линк-на-тред)
Спасибо большое за примечания. Чем дальше, тем хуже зрение, увы.
И за текст тоже спасибо - понравился. Главные герои особенно прекрасны. Как же у них все непросто - те этих не любят за одно, другие третьих еще за что-то...

Почему Барятинский говорит, что он не настоящий гусар по части выпивки? И - не совсем поняла, Пестель порадовался бы, что он "не такой настоящий"? Был бы более настоящим - не просыхал бы совсем?

"К-как сейчас вижу, - и солгал, потому как, по счастью, ничего не видел, а то рассказывать бы не мог" - то есть? Не видел картинки перед глазами, или вообще ничего не видел?

А что за чудо с дровами?
...И сколько всего голов у подполковника?
И зачем им понадобился именно Барятинский, если он такой обормот? Неужели другие еще хуже?

"пил Алексаша сначала один, после – в компании какого-то встрепанного курьера, а около двух часов дня с адъютантом Главного штаба, на которого – не на штаб, конечно же! – налетел на лестнице"
-И это все в один день?
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Сентябрь, 7, 2013 17:01 (UTC)
(Линк-на-тред)
Ага, я учту. (это у меня ж дальнозоркость, у других, скорее, наоборот).
Не настоящий гусар - ну, хотя бы потому, что сейчас он уже вообще и не гусар вовсе, а так - да, нашел для своей жизни другой смысл, кроме гусарских загулов - вот, это самое Тайное общество, куда его Павел принял. Порадовался бы - да, вот поэтому.
Не видел картинки перед глазами, так=то у него зрение не страдает, вроде бы.

Чудо с дровами? Когда Павел получил свой Вятский полк, тот оказался в совершеннейшем упадке, к примеру, денег, выделенных на госпиталь, оказалось столько, что едва хватало на топку кухни, а на что-то еще уже нет, дров не на что было купить. И вот как раз Павлу, как новому командиру, полковой лекарь жаловался на то. что приходится рубить тальник и еще какую-то дрянь вроде камышей, потому что иначе все вымерзнут. Это Линцы, леса там как-то немного, видимо, приречные заросли ничьи, вот и можно их переводить на дрова бесплатно. Павел откуда-то добыл денег, кажется, очередных долгов у местных евреев наделал.
Барятинский им понадобился, видимо, по чьей=то рекомендации, но остальные, пожалуй. могли быть еще хуже.
Пил - ага, в один день. Гусар, что скажешь!
а вот про число голов не скажу:-).
[User Picture Icon]
From:hild_0
Date:Сентябрь, 7, 2013 18:18 (UTC)
(Линк-на-тред)
Извини, пожалуйста - надо было Тебе сказать сразу. Мне как-то в голову не пришло, что дальнозоркость еще бывает в наше время.
Порадовался - что начал человек свою голову использовать не только чтобы в нее пить? Благо там явно есть что использовать...
А почему он не мог бы рассказывать, если бы видел? Или я чего-то не так поняла?

Офигеть. Это я про дрова. А почему с полком была такая фигня - то не давали, то как-то через одно место (и дела полка, как я понимаю, именно в том месте и находились:(
Взятку кому надо не дал?

Ну и не говори:) В одну он думает, на другой у него рог Диктатор "Почта России" зубы болят...

Edited at 2013-09-07 18:19 (UTC)
[User Picture Icon]
From:lubelia
Date:Сентябрь, 7, 2013 18:18 (UTC)
(Линк-на-тред)
Я тут вот про примечания внезапно присоединюсь. Мелкий шрифт - это убийство:(
Лучше не использовать его:))