?

Log in

About this Journal
Current Month
 1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728
25 июл, 2016 @ 04:19 к дате продложение
через полтора года и еще множество разнообразных событий. К тому, что судьба бывает-таки права. А, да. Александр Иванович Пестель действительно служил на Кавказе - это и в нашей реальности тоже было.

Кавказ, крепость Ахалцих
Март 1829 года


...Аркадий Иванович давно привык жить один. Женат-то он был, но жена, конечно же, осталась дома, тем более, что должна была родить, если не уже родила. Аркадий Иванович, после того, как взяли Эривань, получил орден — и отпуск, съездил домой, оставил жене двести рублей на обзаведение, потом жалел, что так много оставил, ну, сколько бабе нужно? Но не возвращаться же, хотя его, пожалуй, в полку уже и не ждали — надеялись. Да, Аркадий Иванович видел, что его не любят, но только пожимал плечами, все равно выгнать его из полка было не за что, а записных, что называется, дуэлянтов полковник Шипов вполне урезонил, а то ведь пытались... Но до вызова не дошло, иначе, пожалуй, пришлось бы либо из полка переводиться, ну, либо подумать, как избавиться от столь недвусмысленной угрозы. Но — спасибо его благородию полковнику Шипову, унял буяна. Так что Аркадий Иванович жил далее настолько спокойно, насколько можно было спокойно жить на войне. В карты с ним не играли, да он и сам не любил, в кутежах тем более не участвовал, даром угощать его тоже не находилось охотников, а свои деньги тратить Аркадий Иванович лишний раз не хотел. Думал, что — кто о том не мечтает? – выйдет в отставку, купит в Одессе дом, очень ему Одесса нравилась. Но пока еще далеко было что до Одессы, что до отставки, а рассчитывать на дружескую щедрость однополчан Майбороде не приходилось, цену такой дружбе он знал, грош ей цена, да и то — если кто приплатит. Все всех сдают, если не горцам под пули, то еще как, начальству сплетничают, себя выставляют, а если везет — то прилепляются к сильным мира сего и тут уж о цене не думают! Вот, к примеру, господин Грибоедов, про которого Аркадий Иванович мельком слыхал, что тоже в заговоре состоит – тот из-под суда вышел с пользой для себя, а после все заговоры оставил, прилепился к его превосходительству генералу Паскевичу. И жил безбедно — до последнего времени, говорили, что русское посольство в Тегеране разгромили и всех вырезали, пожалуй, что и Грибоедов не уцелел. Ну, что? – судьба права, иначе не скажешь. Аркадий Иванович эту поговорку часто здесь слышал — и полюбил, потому как в самом же деле: судьба, господа, а судьба права, иначе не бывает. Как спрашивал его кто-нибудь, мол, что же, вы — тут, с орденами и при деньгах, а он... Раньше имя еще называли, теперь уж Аркадий Иванович выучил, про кого его этак спрашивают, отвечал тут же, мол, что ж, судьба права! Еще и по-персидски выучил, как оно звучит: тагдир чох якши! – вот так он отвечал и сам вполне в эту правоту судьбы верил. Он — здесь, с орденом и при деньгах, хоть и небольших. А бывший полковник Вятского полка — в Сибири и чудо, что не на том свете, хотя и должен был быть там, но как-то... Признаться, Майбороде та перемена приговора была на руку: с одной стороны, сделал он все правильно, а с другой — души христианской не погубил, стало быть, может спать спокойно. Мертвецов он побаивался, в детстве его напугали, да так как-то... Словом, выжил — и хорошо, тоже небось тагдир чох якши. Одно только странно было: если выжил бывший полковник — фамилию его Аркадий Иванович по какой-то причине ни слышать, ни произносить без крайней нужды не стремился — да, так если выжил, что ж на Майбороду смотрят, как на убийцу? Даже как-то и странно, но разубеждать сослуживцев Аркадий Иванович не собирался, надо будет тому же генералу Шипову навести в полку должную дисциплину — ну, он и постарается. Он, кстати ж, старался, нельзя не признать. Хотя Аркадия Ивановича тоже не любил. Ну и пес бы с ними со всеми!
Сакля, где капитан Майборода квартировал, была не то, что на отшибе, но в месте относительно тихом, улочка там тупиком кончалась, упираясь во внутреннюю стену, а сакля стояла еще чуть выше по склону. Тихо, никто не пройдет лишний раз, денщик Майбороды Миронов иной раз дверь запирать забывал, хотя Аркадий Иванович его всякий раз учил, как службу нести положено. Но вот — забывал! Правда, на этот раз не позабыл, зато чуть было амуницию на ночь на дворе не оставил. Ремни салом смазывал, хотел, чтобы просохли — а ну, как роса выпадет? Горы, дурак, не абы что! Да и март не июнь, нашел, когда на дворе сушить, тащил бы к печи!.. Ну, притащил, разложил подле очага, какая уж тут печь — так... вроде камина, только на дикарский лад. И все возился что-то, Аркадий Иванович даже утомился на него смотреть. Велел нести самовар, сам задумался, глядя на огонь. Все ведь хорошо было? – а вот не все. Потому что теперь, пожалуй, неладную фамилию бывшего полковника станет Аркадий Иванович слышать куда чаще: в полк, оказывается, перевелся еще один Пестель, вроде как — младший брат того. Майборода-то к нему счетов не имел, да и мальчишке, по уму, тоже лучше дальше держаться, но — фамилия! Доведут же, все время слышать... может, попросить перевода? Хоть бы и к полковнику Бурцеву? Тоже ведь знакомая фамилия — но не такая, нет. Эту слышать не тошно будет.
- Ваше благородие, самовар! – но самовар еще только собирался кипеть, щепки, что ли, отсырели? Не шумел еще, только тонюсенько посвистывал, ровно комар.
- Сам ты самовар, дурак, - отмахнулся Аркадий Иванович. – Сапог возьми да раздуй хорошо!
- Никак нет, самовар, говорю, протекает! – в самом деле на поддоне собралась уже лужица. Вот, только этого и не хватало! Новый самовар купить-то можно – новый, потому как этот Аркадию Ивановичу уже столько запаивали, что он теперь от чиха распаяться готов был. А новые – это забавно: какой-то жид, которого его пейсатый черт принес аж в Ахалцих, торговал как раз самоварами, но не нашими, а персидскими. Просил, правда, несообразно, ну, жиды всегда деньги драть умели, потому Аркадий Иванович велел Миронову найти завтра же паяльщика, а если нет – так хоть и самому запаять. Паяльщик был и при полку, и из местных, но вот что-то не доверял Аркадий Иванович местным. Хозяева, к примеру. Можно ли им доверять, если люди тебе в глаза не смотрят? И ладно бы – со страху, но нет, просто будто бы видят вместо русского офицера… кого бы? Дерево, ветер? Хотя дом уступили, но кто б тут не уступил? Сейчас жили в пристройке, Аркадий Иванович хозяйку только раз в день видел, когда она обед приносила, а хозяина и того реже. Но, честно сказать, не скучал – разве что посоветовал бы хозяин здесь хорошего паяльщика? Полковой больно неловок был, а самовар – вещь тонкая. Подумал так, послушал, как вода в самоварном шве пузырится и закипает, прикинул время и велел Миронову идти, привести хозяина. А если тот не пойдет – в самом деле, только полудикого горца ему тут не хватало! – то пусть же скажет, кто может починить самовар.
- Ну, пошел вон.
Денщик помялся было на пороге – но приказ-то! Поклонился, сказал:
- Слушаюсь, ваше благородие! – и вышел. И вот только он ту тень и заметил. Да еще конь хозяйский – был у них один старенький, но живчик – вот, верно он чужого человека признал, всхрапнул коротко и ногой топнул. А его благородия капитана Майбороды кобыла в полковой конюшне стояла, в лагере – и не слыхала, понятное дело, ничего. Так что – двое: Миронов да конь по имени Цира – вот только и видали, что кто-то чужой во дворе затаился. Двор-то почти не огороженный, так, стеночка, вот у нее-то, где самая тень… А может, показалось? Вот и Цира притих, да и то – он же не на чужого, он как своего услыхал… А кто коню Цире будет свой? Ой, как бы беды!.. а если хозяин пришел? А что ему под стеной прятаться? А если лазутчик? То не жить тогда Миронову, и чего он, дурень, без ружья вышел? Хоть бы ножик какой, а то ведь только сапог от самовара в руках, им – что? лазутчика сапогом не убьешь, нет, надо тревогу кричать… Но пока бедный денщик капитана Майбороды гадал, что надо делать, да как еще живым остаться, лазутчик вдруг скользнул из тени – от стены двора, и сам как тень, едва различишь. От стены – к стенке сарая, где Цира стоял, а после уж к самому окну хозяйской пристройки и этак хитро стукнул в раму. Миронов поглядел на это, поглядел – да и плюнул. Ой, не лазутчик это, а пожалуй, что к хозяйке полюбовник ее пришел, пока хозяин где-то с дружками своими старое вино допивает! Ну, что ж… сам виноват, а за его добром Миронов следить не нанимался. Но, раз полюбовник пришел, так хозяина точно нет, нечего и ходить зря. Хмыкнул, покачал головой – и вернулся.
- Никак нет, ваше благородие, нету в доме никого, баба одна, - едва улыбку сдержал, но про хозяйкин конфуз решил пока не сказывать. Может, показалось, а если нет – то будет, чем бабу прижать чтобы тоже… Ну, это… ну, словом, не сказал.
- Баба? Это ты, Миронов, баба! Будет тебе завтра с утра наука, - на завтра отложил, потому что хотел еще ремни осмотреть, не попортил ли? Если что, так и за ремни поучит.
- Рад стараться, - ответил Миронов. Аркадий Иванович поглядел на него тускло, подумал, что дурак у него денщик – и велел налить чаю. Самовар, хоть и тек, а воду грел как положено, жаль, чай был у Майбороды плохой, а вроде – в России еще покупал, здесь хорошего чаю никак не найти было. Напился чаю, водочки стопку пропустил для здоровья перед сном, велел Миронову стелить, а сам вышел во двор. Отхожее место – вроде домика такого, как вот хоть в Малороссии, только хлипкий – в стороне стояло, этак над склоном, чтобы яму не рыть. Дикари они, горцы эти, без всякого понятия, да ленивые – ну, точно, что дикари. Хотя удобно, и почище, пожалуй… А все одно…
- Ну, здравствуй, Аркадий Иванович, - сказал Савенко, выходя из тени. – Штаны застегнул? Ну, пойдем.
- Ты… ты кто? Ты что? – Майборода отшатнулся, налетел на стенку, та, скрипнув, вдруг подалась – и Аркадию Ивановичу волей не волей пришлось от нее отойти. А то свалился бы вместе с сортиром под склон да шею бы сломал в самом дерьме.
Не признал даже по голосу – забыл, что ли? Ну, если забыл, не грех и напомнить.
- Смерть твоя, Аркадий Иванович. Я тебя даже судить не буду, на том свете осудят. А пришел я к тебе от Павла Ивановича с поклоном, - и, чтобы иуда крик не поднял, коротко и быстро ударил его в грудь кинжалом – только что под лезвием хрустнуло, а после рукоятка подалась, пробил, значит, до нутра. Майборода не успел закричать, хакнул, выпучил глаза. Зашарил по груди, Степан выпустил кинжал, и гвардии капитан обеими руками вцепился в рукоятку. Вытащить хотел – а не мог уже, ничего не мог, Степан знал, куда бить надо.
…надо было крикнуть: помогите, убивают! Не мог же он вот так… Но крик не шел, а пришла боль, рванула внутри, потекла – горячая… Тело стало пустым, то, что держал – нож? – тяжелым, он вниз тянул и все никак не хотел выйти, отпустить… Надо крикнуть – убили… Кто… кто его? Кто его смерть? Не увидит… Увидел – последнее, уже не живыми глазами, иначе – увидел, узнал, спросил:
- Пестель, ты? – и с тем и умер.
…упал на бок – мягко, не по живому. Степан поглядел на убитого сверху вниз, перекрестился, сказал:
- Бог тебе судья, - вышел со двора уже не скрываясь, пошел по пустой улочке – и до самой палатки генерала Шипова ни единой живой души не встретил. Хотя – крепость ведь, людей-то полно… А – никого.

Хватился своего капитана денщик, похоже, не сразу, поначалу, верно, нарадоваться не мог, что их благородие в покое оставили. А потом уж началось, конечно, поднял тревогу, все, как положено. Хотя как оно там положено? Правильно еще, что убитого трогать не стал, а вот следы кругом, если они и были, к утру все затоптали напрочь — ну, да как тут уследишь? С фонарями люди пришли, потом еще хозяин вышел, Миронов на него вытаращился, но ничего не сказал, потом уже и за генералом Шиповым послали, будто некому больше было тут разбираться! Кто как, а Миронов подумал, что много чести их благородию Аркадию Ивановичу, потому как человек он был дрянной, хотя, конечно, все душа христианская, жалко же: зарезал его какой персиян, ровно барана! Но оказалось, что ни при чем тут персияне.
- Господа, а ведь это чистое самоубийство, - артиллерийский капитан из прибывших с Бурцевым, первым сказал то, что подумали и Шипов, и прапорщики Лачинов и Коновницын(1)*, и подполковник Жуковский, словом, все, кто поспешил выяснить, что за нападение в ночи на капитана Майбороду? А получается, это и не нападение вовсе?
- С чего вы взяли, э... Дитрих? - фамилию прибывшего Шипов вроде бы и помнил, но уверен не был.
- Дейтрих(2)*, - исправил капитан и посветил на убитого: - Сами посудите, что это может быть еще? Обратите внимание, он ведь за рукоятку держится, значит, сам себя и... – и умолк, вроде бы — сказал достаточно, все очевидно.
- Ну… может, вытащить пытался? – неуверенно предположил Жуковский. Лачинов присел возле трупа, коснулся руки, покачал головой:
- Не похоже, ваше благородие, скорее наоборот, - поднялся, отряхнул пальцы, хотя и не испачкал, вроде бы. Сказал, глядя уже на Шипова: - Умер он относительно недавно, уже остыл, но не закоченел, хотя ночь холодная. И обратите внимание, как руки прижаты – нет, это он сам себя, уверен.
Как прижаты руки, Шипов не очень видел, но Лачинову поверил. Потому и не стал задавать вопрос, от которого не удержался Миронов:
- Да зачем ж он такое-то над собой сотворил? Вроде бы…
Шипов ответ предполагал, вернее сказать – он предполагал несколько ответов разом, но говорить о них вслух отнюдь не собирался. Прапорщик Коновницын оглянулся, спросил:
- Вроде бы – что? Ты, приятель, ведь его денщик будешь?
Генерал-майор Шипов только усмехнулся беззвучно. Разжаловали бы Поля в солдаты – через месяц его бы слушались все в полку, да что там – все в бригаде! И советоваться бы приходили. Петру Коновницыну до Павла, конечно, было ой, как далеко, но что-то общее померещилось, этакое умение на лету схватить суть дела. Ну, правда, кого же еще спрашивать, как не денщика, он последним Майбороду видел и лучше других должен знать, в каком настроении был капитан, и что его понесло во двор – на звезды любовался?
- Так точно, - Миронов ответил уныло, без должной лихости. Но тут как бы и можно, все же над трупом стоял. И ладно бы в бою, а то ведь никакого бою… Ужель вправду полюбовник хозяйкин зарезал? Но вот Евдоким Емельяныч сказал – сам себя… Да и откуда бы полюбовнику-то быть, раз хозяин дома! Верно, померещилось-таки Миронову, обморочила его горная ночь.
- Вот ты и скажи, что слышал, что было тут вечером, был капитан чем-то опечален, может быть, или… - Шипов пытался взять допрос в свои руки, но Лачинов с таким знанием подхватил:
- И не было ль у твоего капитана неприятностей по службе? Долгов за ним каких-нибудь, или там… потерянных денег из ротной кассы? - словно заранее в такой причине уверен был, ну, или по крайней мере ничуть бы не удивился.
Жуковский вскинулся:
- Прапорщик, как вы смеете! Что это за намеки? При убитом, в конце концов! – кажется, его больше всего смущал разговор над трупом, Шипов хотел приказать уже нести тело в дом – но побоялся утерять какую-нибудь ненужную улику. След, булавку, пуговицу форменную, словом решил пока не приказывать. А Лачинов только бровь поднял:
- Ваше благородие, я этого самоубийцу давно знаю, еще с тех времен, как не прапорщиком был. И с деньгами у него всегда были очень… - замялся, слово искал. Нашел: - …странные отношения. Что к нему попало – почти всегда пропадало, его только за руку никто не ловил – а тут, я боюсь, могли и поймать? Так, ваше превосходительство?
Это уже Шипова спросил – но по финансовой части Иван Павлович ничего за Майбородой не знал. Миронов тоже отрицался:
- Никак нет, не было долгов – ну, иль я не знаю. А вот что не в духе их благородие был – так точно, был. Вот еще самовар у него распаялся, - но кто в здравом уме решит себя зарезать из-за протекшего самовара? Нет, тут еще что-то! Но Миронов никак не мог вспомнить. Что-то он такое ведь говорил, что-то про… Нет, не шла мысль в голову, ровно рыба в горсть – ты ее цап, а в кулаке-то вода, а рыбы и след простыл.
- При чем тут самовар, - отмахнулся Шипов. Велел наконец-то: - Миронов, возьми в доме простынь, да заберите, пожалуйста, покойника со двора, - и так сумел устроить, что на месте убийства – или самоубийства – остался минут на пять, может, чуть меньше, но один и с фонарем. Прошел несколько шагов, посветил на землю, хмыкнул на соседство с отхожим местом, поддел носком сапога блеснувшую пуговицу – но та оказалась горской, «с пупырышками», еще и женской, наверное, хозяйка обронила. Что ж… да. Надо признать, что сделал он все чисто, комар носу не подточит. Самоубийство – оно самоубийство и есть, пожалуй, еще и отпевать нельзя, но это уже Шипова не касалось. Кивнул, перекрестился – и пошел в дом, послушать, не узнал ли кто еще чего нового.
Хозяин сакли дождался, когда со двора ушел последний русский, выглянул, поманил гостя из дому:
- Беги, да осторожно! - а когда младший брат его жены, сбежавший из отступавшего войска Ахмет-бека(5), вышел, оглядываясь, ухватил родственничка за ворот, спросил недобрым шепотом: - Ты русского зарезал, говори?
Парень едва не выронил из-за пазухи сверток с едой. От запаха вяленого мяса его даже мутило — два дня не ел, да и до того пировать не приходилось. И хорошо, наверное, было бы сказать, что — да, он! — но врать родственнику закон не позволял.
- Нет, уважаемый, не я. И рад бы...
- Молчи, дурак! Рад он — ты одного русского зарежешь, а они всех нас перебьют. Иди, пока тихо, - и проследил еще, чтобы беглец никуда не свернул. Но тот, уже забыв про зарезанного русского, канул в темноту, перебрался за стену по старой промоине, где только ему одному и проползти, человек чуть толще застрянет, как пробка в бутылке. А потом вверх козьей тропой — а дальше уже лес, а там отцовский еще охотничий балаган... А русские рано или поздно из крепости уйдут — и вот тогда он вернется. Может быть.

- …и откуда тогда ему взять эти деньги? – Дейтрих даже покраснел. – Но ведь за ним ничего такого, ни игры, ни пари, верно?
- Верно, скупенек был их благородие, - подтвердил Миронов. – Самовар тот все паять велел, новый не покупал, жид к нему приходил…
- Какой жид? – изумился Лачинов. Потом вдруг рассмеялся: - Что же это он, жида испугался? Опять?
- Почему опять? – спросил Иван Павлович, а Коновницын как раз объяснил про «жида»:
- Ты его видал, Лачинов, это здешний еврей, у них тут целая деревня где-то выше в горах. Вспомни, торговец, ты ж у него сам табак покупал?
- А, вон это кто! Да, мудрено испугаться, - и опять посмеялся, смех был странный.
- Что это вы, прапорщик, все намеками? Почему – опять-то?
- Так, ваше превосходительство, воспоминания о прежней жизни, - отвернулся, глянул коротко на укрытый простыней труп, - вот и об этом человеке тоже кое-что вспомнил. Из прежней, говорю, жизни. Он, я слышал, уверял, что за ним какие-то евреи следят, чуть ли не убить готовы. Может, и теперь – увидел такого, перепугался и решил сам себя, а?
- Это что, правда про евреев, или так… - Дейтрих выразительно шевельнул пальцами у виска. – Вдруг вы правы, это в самом деле помрачение рассудка?
- Похоже, - кивнул Жуковский. Так Майбороду можно было бы и отпеть, и похоронить по-христиански – безумцы за свои дела не отвечают.
- Ой, боюсь, не в еврее дело, боюсь, что дело несколько в другом, - Петр Коновницын был этого другого соседом в госпитале – и как не сообразил! – Иван Павлович, а верно, что поручик Пестель именно к нам переведен?
- Именно к нам, Коновницын, - прищурился, сказал: - Но если вы думаете, что тут какая-то… месть или что – вы учтите, что поручик этот весь вечер у меня провел, да и сейчас, наверное, не ушел еще. Я свидетельствую…
- Да при чем тут вечер? – Лачинов тоже сложил два и два: - Вы представьте, ваше превосходительство, как этот… - не назвал, кивнул в сторону накрытого простыней тела, - как он слышит, что в полк переведен Пестель, как думаете, что решит?
- Вот прямо так вот себя и порешит? – недоверчиво протянул Жуковский. И тут Миронов поймал-таки мысль за скользкий рыбий хвост.
- Точно, их благородие еще вздыхали, мол, и так тошно, а тут еще этот с фамилией, я думал – кто с семейством приехал, а похоже – не в семействе дело, да?
- Пестель, Пестель… - Федор Карлович потер лоб, припоминая. Вспомнил, конечно же, глаза просияли: - А, так вот в чем дело! А этот, стало быть… - и тоже оглянулся на труп. Дернул щекой, протянул: - Понятно… - и обернулся к Шипову: - Ваше превосходительство, думаю, дело-то решенное, а? И причина ясна, и исход – на лицо. Самоубийство, так?
- Так, пожалуй. Совесть, думаете, заела?
- Было б… - начал Лачинов, но оборвал себя, кивнул: - Верно, так.
- Как он говорил? – Иван Павлович не знал, как убрать с лица кривую улыбку: - Судьба, говорил, права? Да, и ведь не поспоришь! – Вот все и сложилось. Предатель погубил старшего брата – а младший, пусть сам того не ведая, погубил предателя. Судьба! – Как там он еще говорить любил? Тагдир чох якши? – вот, именно тагдир, господа. Не поспоришь.

…и единственный, кто пытался поспорить, был, разумеется, Степан Савенко. Который, дождавшись возвращения генерал Шипова, пошел к нему – сознаваться.
- Степан, что вот ты несешь, а? – Иван Павлович делал вид, что устал и не готов слушать всякие глупости: - Ну, что ты несешь? Ты ж весь вечер тут проторчал, водку нам носил и чай, что я, не помню, что ли?
- Да я…
- Да и не я один, - не дал договорить Шипов, - Пестеля поручика спросишь – тот точно то же подтвердит: он никуда не уходил, ты не ходил, ну и я, разумеется.
Так сказал, что Степан понял враз: быть им троим друг на друга, ежели что, свидетелями. Бог весть, придется ли, нет ли, а никто, кроме Савенки, не подтвердит, что Александр Иванович и Иван Павлович Майбороду не убивали. Эх, вот ведь как, а?
- Это первое, Степан. А второе – я тебе вот что скажу: ножик, то есть – кинжал, каким капитан себя зарезал, это ведь его кинжал, понимаешь, личный его кинжал. Ну, откуда б ему у тебя-то быть, ты на дороге его нашел, что ли?
- Так точно, на дворе, - кивнул Савенко. Именно так и вышло, он еще порадовался, что свой нож не придется об сволочь эту поганить. Верно, денщик чистил, да позабыл, или выронил – а Савенко припрятал. Но Иван Павлович в это никак не поверил, сказал недовольно:
- Сказки бы тебе сочинять, на старости б озолотился. Не бывает такого, Степан, не верю я тебе, и никто не поверит. Учти.
- Да что ж так? Я ж сам! – про признание, что всего главнее в судебном деле, Савенке Павел Иванович говорил не раз, убеждал, что это неверно, что человек себя и оговорить может – мало ли, как припрет? Вот и Иван Павлович, похоже, так думал и признания опять не принял:
- Нет, Степан. Это не ты. Слышишь? Нет, это… - хмыкнул: - Совесть Майбороды, вот кто.
«Пестель, ты?» - спросил перед смертью тот иуда, ведь точно ж знал, за кого… Или в самом деле Павла Ивановича увидал? А тогда ведь и правда – нечего Степану сознаваться. Так ли, нет, а покарал Павел Иванович предателя сам, что Степановой рукой – так это мелочи.
- Ага, слышу, то есть – так точно, ваше превосходительство, - вытянулся в струнку.
- Вольно, - отмахнулся Шипов. Сказал, глядя чуть мимо Савенки: - Судьба это, Степан. Запомнишь? Тагдир чох якши*(3)…
Тагдир… Да, судьба всегда права, суд ее справедлив, а приговор неотвратим.


1) Пётр Петрович Коновницын (Коновницын 1-й) (13(25) октября 1803 — 22 августа (3 сентября) 1830) В 1825 году (по другим данным — с лета 1824 года) вместе с братом Иваном стал членом Северного общества декабристов, однако деятельного участия не принимал. В 1826 году осуждён по IX разряду, лишён дворянства и чинов, разжалован в солдаты, в 1826 году Пётр Петрович переведён на Кавказ в 8-й пионерный батальон. Участвовал в Кавказской и русско-турецкой войнах. Освобождая Сардарабад и Эривань, он проявил мужество и отвагу. Прапорщик с марта 1828 года. В апреле 1830 получил чин поручика. (ист.: Википедия).
Автор помещает его, равно как и Лачинова, под начало Шипова. (авт.)
2) Фёдор Карлович Дейтрих (1798—1857) — генерал-лейтенант, начальник 9-й пехотной дивизии. Сын надворного советника доктора Карла Дейтриха, в военную службу вступил в 1815 году в полевую пешую артиллерию, первый офицерский чин получил в 1817 году. С начала 1820-х годов служил на Кавказе, принимал участие в войнах русско-персидской 1826—1828 годов и русско-турецкой 1828—1829 годов и походах против горцев. (ист. Википедия) Автор своим произволом помещает его в Ахалцих, т.к. ничего более конкретного про этого человека не нашел.
3) Зимой 1829 года «турки попытались отнять у русских покоренную ими крепость, для чего собраны были весьма значительные силы, под начальством Ахмет-бека аджарского». (Брокгауз и Эфрон). На стороне Ахмет-Бека было около 20000 войска, гарнизон Ахалциха составлял 1164 человек. (авт. Ист.: Википедия)
4) Эта фраза – «судьба права» на, возможно, именно персидском — известна как раз в связи с убийством или самоубийством А.И. Майбороды в 1845 (по каким-то данным 1844) году в Темир-Хан-Шуре (ныне Буйнакск в Дагестане). Некоторые мемуаристы (автор забыл, кто конкретно), описывая это событие, отмечали, что такова была общая реакция на известие о самоубийстве Майбороды — тагдир чох якши! - судьба права. Видимо, говорившие не питали на его счет иллюзий. Аркадий Иванович Майборода, получивший перевод в гвардию в 1826 году, продолжил службу до 1844, участвовал в подавлении польского восстания в 1831 году, имел крайне сложные отношения с сослуживцами и в 1833 был вынужден сначала выйти в отставку, а после вернуться уже в армию. «В 1841 году получил чин полковника. Крестным отцом дочерей Майбороды, Екатерины и Софьи, был Николай I, и по случаю рождения каждой из них Аркадий высочайше награждался перстнем с бриллиантами; также Майборода регулярно получал от императора деньги и высочайшие благоволения. В 1841—1842 гг. Майборода командовал карабинерным полком князя Барклая-де-Толли. В 1842—1844 гг. командовал Апшеронским пехотным полком. В 1844 году отставлен от командования полком и через несколько месяцев уволен в отпуск по болезни». Общее мнение сходилось к тому, что, не смотря на щедрость своего высочайшего благодетеля, Майборода продолжал присваивать себе казенные средства, за что и был фактически в отставку отправлен. Поселившись в Темир-Хан-Шуре, Майборода через некоторое время покончил с собой — такова была официальная версия — по причине угрызений совести или страха перед очередным разоблачением его растрат. Правда, медицинское освидетельствование уже выявило некоторые странности, в частности, в способе самоубийства: Майборода закололся кинжалом, причем удар был нанесен так, как самого себя достаточно трудно ударить. Кроме того, на лице отставного полковника были зафиксированы следы ушибов — предполагалось, что это результат падения ничком. Но тоже — эта причина не вполне достоверна. Позднейшие исследователи, в частности та же О.И. Киянская, утверждали, что Майбороду убил кто-то, мстивший за Пестеля. Принимая вполне (редкий случай!) версию о причине, автор не согласен с личностью предполагаемого убийцы — некоего Лядуховского, человека, не осужденного по делу декабристов по двум причинам: Лядуховский в обществе не состоял и на момент ареста находился в состоянии психоза. Был помещен в госпиталь, откуда выпущен летом (?) 1826 года, после даже и к службе вернулся. На момент убийства Майбороды Лядуховский жил где-то на юге, в Одессе, что ли — так что версия об этом мстителе кажется автору несостоятельной. А вот отслуживший на Кавказе Степан Савенко, к 1844 году уже пять лет, как отставной, вполне мог осуществить справедливое возмездие. В силу альтернативного хода событий Степану Савенко не нужно ждать пятнадцать лет, в этом рукаве все устроилось быстрее. (авт. Ист.: Википедия, О.И. Киянская, здравый смысл)
About this Entry
ангел
[User Picture Icon]
From:lubelia
Date:Июль, 25, 2016 06:31 (UTC)
(Линк-на-тред)
Ааааааа!!!! Спасибо!!!!
Фред, спасибо тебе огромное, это круто!!

(Тоже ведь о казни в сущности, только не о той. А о том, что иногда казнить - совершенно справедливо, потому что предательство - вещь очень, очень скверная).

Edited at 2016-07-25 06:33 (UTC)
[User Picture Icon]
From:tindomerele
Date:Июль, 25, 2016 08:28 (UTC)
(Линк-на-тред)
Спасибо. Это очень вкусный текст.

И присутствие здравого смысла меня радует отдельно :-)
[User Picture Icon]
From:hild_0
Date:Июль, 25, 2016 21:05 (UTC)
(Линк-на-тред)
Спасибо! Ах и ах, какая чудесная история!