?

Log in

No account? Create an account
About this Journal
Current Month
 1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930
14 ноя, 2014 @ 01:02 Следствие, отчет, часть 5 - финал.
5.
Так я прикрою вас, а вы меня, волки да вороны,
чтобы кто-нибудь дошел до чистой звезды.
(«Волки и вороны»)


...за дверью, постепенно нарастая, поднимается шум — голоса, какие-то приказы, топот — суматоха, от которой вдруг сжимает сердце. Вот, кажется, все и кончилось? Вот теперь все уже совершится? – да, так, уже и не кажется даже. В общем шуме голосов слышу перечисление фамилий: моя среди них первая, дальше Рылеев, Муравьев — который?! – Бестужев-Рюмин — Господи, но почему?! – и еще кто-то, кого толком не могу расслышать, даже прижавшись к стене. Тут же дверь моей каморки открывают, на этаже светлее, с лестницы тоже — верно, все светильники в крепости зажгли, до чего торжественно!.. Страх, скручивавший меня в узлы, разом становится больше меня — и перестает ощущаться вовсе. Пусть будет, не важно, лишь бы не мешал. Велят выходить? - выхожу, тщательно завязываю шарф и, пока вожусь с этой деталью мундира, вижу, как в коридор выходит Мишель Бестужев. Растерянный, похудевший, кажется, будто видеть хуже стал — или это меня так трудно узнать? А, нет, он просто увидел своего соседа — Теодора Вадковского — в первый раз в жизни. Я его тоже едва вспомнил, но пошел к ним, не обращая внимания на караульных, впрочем, они и не препятствовали. Мы обнялись втроем, потом... Потом был какой-то короткий провал — на миг один, и вот я уже у лестницы, иду первым, за мной Мишель, внизу голоса, толкаются караульные, высоченный ротмистр кого-то куда-то направляет, сутолока, нас вталкивают в круглое помещение второго этажа, куда выходит множество дверей — это камеры, понятное дело, некоторый открыты, больше — заперты, в черном проеме той, что напротив входа, как мученик на иконе стоит Сергей — и я не успеваю подойти к нему, как в прошлый раз не успел к Сергею Григорьевичу: засмотрелся. Сергей видит нас, замирает — и отшагивает в темноту камеры, я теряю его, слышу, кто-то говорит мне:
- Здесь Барятинский! - не разобрал, кто сказал, но спасибо ему, я знаю, что надо делать.
Нас ведь перепутали, теперь пытаются загнать обратно наверх, но это подождет. Я не понимаю, за какой дверью — Сашка, где-то возле той, за которую ушел Сергей. Кидаюсь к щелястой стене, смеюсь, кажется, плачу и знаю, что вот сейчас он меня услышит — и не только он, просто ему сейчас нужнее всего услышать — а мне сказать, нет, крикнуть, нет, потребовать:
- Сашка, живи! - и еще раз: - Бога ради, живи, Сашка!
И — все, нас уводят, чуть ли не силой заталкивают обратно на лестницу: меня и Мишеля. Восемь ступенек вверх, нас разводят опять по камерам и запирают. Еще рано.
А внизу нарастают голоса, их множество, я различаю, но не узнаю, потом слышу, как Алексей кричит: «Где Пестель? Я слышал, он был здесь, где он, где Пестель?!» - так, словно все уже понял, только поверить не может. Не надо, не верь — а я... Я уже нигде.
Голоса сливаются в один гул — и отдаляются, звучат, как ветер за стенами — или это нас куда-то отнесло ото всех? Мишель окликает:
- Павел Иванович, вы здесь?
- Да, Мишель, - я все время путался, как к нему обращаться: на ты или на вы? Смешно...
- Мы одни остались, похоже?
- Похоже на то, - и понимаю, что Мишель тоже... тоже — что? Нет, Господи... Ему-то за что смертный приговор?
- Как думаете, если другим сейчас приговор читают, то что, Сибирь или Кавказ? Я думаю, может, им Сибирь, а нам — Кавказ?
Голос у него такой... живой, да. Он другого исхода — Сибирь или Кавказ — просто представить не может. Чтобы не закричать, зажимаю себе рот ладонью. Но так отвечать неудобно, придется держаться иначе.
- Нет, Мишель, я думаю, что наоборот: им Кавказ, а вот нам уже Сибирь, - или что хуже, но этого я не говорю. Мишель вздыхает — на этаже тихо, вздох я слышу черед две стены:
- А жаль, Павел Иванович! Я бы хотел на Кавказ — чтобы еще послужить Отечеству. Это ведь важно, да? Хоть так, но послужить Отечеству.
- Да, Мишель. Может быть, вам и повезет.
- Думаете, стоит прошение написать?
- Напишите, Мишель. Напишите прошение, может быть...
- Да! Я обязательно! И вы, Павел Иванович, вы тоже напишите прошение, нам не откажут, я уверен.
- Вряд ли сразу, Мишель. Может быть, подождать придется... – Хорошо, что между нами две стены, двери, каморка Вадковского — и Мишель не может видеть моего лица. Господи! Господи, пожалуйста! Пусть то, что я лгу сейчас, станет для Мишеля правдой! Господи, пожалуйста!.. Но, кажется, последнее желание свое я уже истратил... и все равно — пусть, Господи! – Да, Мишель, напишите прошение.
- Мы ведь... Павел Иванович, мы ведь не ошиблись?
- Нет, Мишель. В главном мы правы были, в намерениях были чисты и честны, ты это помни. Нас люди судят, но только Господь знает, чего мы хотели в самом деле, только на Его суд надо надеяться. Слышишь? Послушай, - беру Евангелие, открываю — по Сашкиной закладке. Я уже читал это, но сейчас я не знаю других слов, что будут так же нужны: - Мир оставляю вам, мир Мой даю вам; не так, как мир дает, Я даю вам. Да не смущается сердце ваше и да не устрашается. Сие сказал Я вам, да радость Моя в вас пребудет и радость ваша будет совершенна. Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, - и то, что поможет выдержать все: - Если мир вас ненавидит, знайте, что Меня прежде вас возненавидел. Если бы вы были от мира, то мир любил бы свое; а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир. Но Господь нас слышит, Мишель.
- Правда? – он очень хочет верить. Да, конечно же, это правда:
- Чем больше беда, тем ближе Господь. Это поговорка немецкая, но это так, я... я знаю.
- Павел Иванович! А мы... мы были правы?
- Да, Мишель. Мы были правы.
- И нас... нас не забудут? – Будто усомнился уже в своей надежде на Кавказ. Господи, помилуй, пожалуйста.
- Нет, Мишель. Не забудут. Слышал, что караульные говорили? Мол, это хорошие люди, свободы хотели, - в самом деле, говорили, кто-то на лестнице. Теперь там нет никого — и никто не услышит, можно повторить: - Они уже видели, что может человек свободы хотеть, может и делать для этого... хоть что-то. Да, нас не забудут.
И опять зажимаю себе рот. Что ж она за мука такая — эта ложь во спасение? Ладно, ничего... я выдержу.
Тем более, что опять уже пора идти. Только теперь не будет ошибок, теперь все в последний уже раз.
Оборачиваюсь, успеваю сказать еще:
- Мишель, помни только, что судьи – лишь люди, но только Господь может судить, - и ступаю на лестницу. Восемь ступенек вниз.
Спускаемся, навстречу нам Сергей выводит двоих, верно, соседей своих, давешний ротмистр отшатывается к стене, а мы втроем обнимаемся — Бог весть, это не в последний ли раз? Мишель, которому страшнее каторги была разлука с Сергеем, не может выпустить его руку. И не надо пока, я пойду вперед, тем дам им несколько нужных секунд, чтобы приготовиться... Хотя к этому, пожалуй, нельзя быть готовым.
Зал. Темные окна, яркий свет, у одной стены длинный стол, к другой – пустой – нас направили, или я сам пошел? – не помню. Свет очень яркий и при этом темный какой-то, как будто свечи коптят – как через дым. За столом весь Комитет в полном составе, рядом у одного края высокий чиновник в штатском, у другого – отец Петр в облачении. Давешний ротмистр замирает у двери, я вижу его потому, что позволил себе оглянуться. Мы встали, как шли: я первым, следом Серж и Мишель, за ними – те двое, верно, северяне: Рылеев с краю, ближе к Сергею – незнакомый мне высокий молодой человек, чью фамилию я не разобрал. Ничего, услышу. Они тоже держатся друг за друга, как и мы, только я – в кои-то веки! и в последний уже раз – встал правильно: чуть впереди, чтобы первым принять удар… каким бы он ни был.
Вижу все очень странно – как через обожженное стекло. Отец Петр ближе и от того светлее, чем дальше – тем плотнее темнота, но лица все равно вижу ясно: Чернышев с Левашовым рядом, Бенкендорф – смотрит мимо, блестя очками, Адлерберг – и с краю тот чиновник в штатском, Ивановский, надо же, вспомнил. Почему-то все медлят, тишина такая, что в ушах звенит, как от угара. А, нет, это просто время сдвинулось, так бывает – я еще успею краем глаза увидеть северян – а потом Ивановский начинает читать:
- Решением Верховного уголовного суда государственные преступники полковник Павел Пестель, поручик Кондратий Рылеев, подполковник Сергей Муравьев-Апостол, подпоручик Михайло Бестужев-Рюмин, отставной поручик Петр Каховский… - голос у Ивановского страшный, неживой, мне невыносимо страшно за него: как это – читать живым их смерть? Мишель вскрикнул на своем имени, Каховский вцепился в ворот рубахи. – …за свои злодеяния …осуждены вне разрядов и приговариваются к смертной казни четвертованием.
- Нет. Серж, нет, ведь они ошиблись? Ведь они ошиблись, Серж! – кричит Мишель, не справляясь с дыханьем. Каховский рвет с шеи что-то, не вижу, верно, тоже не может дышать. Воздух темнеет, надо закрыть их, ведь еще не все – еще не расходятся, еще…
- Но по высочайшей милости казнь сия, как мучительная, заменяется… - голос пропал, будто вытек. Подле меня – сзади за правым плечом – оказывается плечо Сергея. Понятно, что не на жизнь – а на что заменили, не важно уже. Встать, выпрямиться – ему много, ему Мишеля держать, а я устою. Сцепились руками – и Мишеля прикрыли тоже. Вот так.
- Приговор привести в исполнение в течение двадцати четырех часов, - но будет быстрее, это я откуда-то знаю.
- Приступайте, батюшка, - говорит Адлерберг и одновременно с его словами раздается барабанная дробь. Странно, что никто не закричал, странно, что и я сам… Они уходят – бегут – мимо нас, не глядя, торопясь, будто боятся заразиться от нас нашей смертью – все судьи, Высочайше учрежденный Комитет… Отец Петр, перекрывая грохот, в полный голос читает молитву – не за нас, но по нам. И это мне – словно опора, я могу достоять до конца, не упасть, не пустить в себя страх – и хоть насколько-то защитить, закрыть своих. Каждое слово ловлю – они скользят в руках, будто стекла – и в одно складываются не сразу. Слышу – вдруг, словно вернулся слух – он о любви говорит. О Любви, не о смерти.
- Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны… так что могу и горы переставлять, а не имею любви – то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы.
А, так вот… надо было дойти до конца, чтобы услышать -
- Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует… не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.
И жизнь закончится – по приговору – но Любовь не перестанет. И если ни следа, ни доброй памяти от нас не останется – Любовь не перестанет. С этим можно жить… все оставшиеся минуты.
Отец Петр проходит мимо нас – каждого – благословляя в дальний путь. Всех – и меня последним, не различая, кто какой веры, потому что все мы – сейчас? всегда – Христовы, и вот теперь нам идти на единственный Суд… уповая на Его милость. Потому что – только Господь читает в сердцах и знает все. И уже можно не бояться.
Ротмистр, глядя на нас, словно на привидения, распахивает дверь:
- Прошу, господа.
Да, ведь казнь еще не сейчас.
…свет снизу – как от костров. Мишель пытается держаться, просит:
- Поддержите меня, так я устою, - да, он устоит, хоть сам себе не верит. Кто-то из караульных успел передать фляжку, сейчас она идет по кругу, мы говорим – что-то, Бог весть, я повторяю, что Господь нас слышит – потому что кто в большей беде? – но этого не говорю, Рылеев негромко утешает, что ли, своего друга, говорит: «и возьмут нас в рай» - будто пытается пошутить… Мы не можем разжать руки, все время держимся друг за друга, словно боимся упасть или потерять… расстаться. Вот-вот она будет уже – последняя, поистине последняя разлука, после которой уже ни страха, ни воздыхания… Ее надо пережить, и надо – и снова страшно до боли в груди – страшно сделать шаг с обрыва, страшно, потому что возврата не будет, это… Эта жизнь останется здесь – и что встретим мы там, по ту сторону петли? …а, да, вот оно, на что заменили… Ладно, это все… просто надо перетерпеть.
И попробовать не потерять друг друга.
- Друзья, что мы еще можем сейчас решить – кто первым пойдет. Если что, можем жребий тянуть, – у меня спички с собой есть, - достаю коробок, вынимаю пять спичек, отламываю головку одной: - Кто первым.
Рылеев – длинная.
Каховский – бесконечные руки, он и не замечает, как дрожат – тоже длинная.
Сергей… - длинная.
Мишель тянет спичку – и я знаю, кто будет первым.
…смотрит на свой жребий, выпрямляется, слезы высыхают сами. Глядя Сергею в лицо, говорит:
- Я подожду, - и вот это ему, только что державшему на себе всех нас – последняя капля. Он плачет, как от боли, Мишель гладит его по щеке, стирает слезы. Просит:
- Не плачь, - в этот миг он сильнее, как может быть сильнее тот, кто шаг уже сделал, кто наполовину уже земле не принадлежит.
И, да, мы ведь выбрали только первого?
- Серж, - зову, прошу: - Иди следом. Иди за ним, а я прикрою, - потому что северяне не разделимы сейчас точно так же, а пропустить их вперед… Нет, я не могу, да и… нет нужды, главное – это вот: иди, я прикрою.
Потому что уже пора.
Серж первым снимает мундир – это уже не наше, не нам, больше не нужно. Бросаю свой куда-то назад – не замерзну, не успею. И напоследок получаю Дар, который не с чем сравнить, он больше меня самого: Сергей снимает с шеи свой крест и отдает его мне. …не сразу решаюсь коснуться – и не могу благодарить: слов нет, слезы оказались вместо слов, а на колени встать негде – тесно, и Сергей поднимает:
- Не надо, - да, конечно, и плакать тоже не о чем, просто это больно и больше меня, но я знаю, я тоже…
Снимаю свой – через голову, а через Сергеевы кудри цепочка не пройдет – расстегиваю, надеваю как положено. Вот теперь пора, теперь – пора. Обнялись снова, зная, что разлука не будет вечной, нет – что разлуки вовсе не будет.
- Пора. Мишель, ты первым, Серж, ты следом, я прикрою, - так мы вышли, словно не по земле уже.
…странная легкость каждого шага… свет стал ярче, белее, лестница открыта в холод, в черноту, но страха уже нет, для него нет больше места, есть только Любовь и Свобода, и нет даже смерти, только последняя свобода – обрывается с последней ступени…
Вверх.

…Господи, спасибо…
Сколько же звезд… во все огромное небо – звезды.


-------------------------------------
(попытка эпилога)
Так тому и быть: Да значит да; /…/
А в небе надо мной все та же звезда;
Не было другой и не будет.
(БГ "Не было такой")

*
Стоим, обнявшись, на этих шатучих, заметенных снегом ступенях. Небо над нами – нет, вокруг нас – одно только небо. И если что еще нужно сделать, так это поделиться, поделить небо на всех. Первым спускается – сваливается – Каховский, обнимает нас всех разом, смеется, плачет, небо отражается в его глазах. Потом приходят другие – не в очередь, кто когда: Сергей Григорьевич, Юшневский, Натали, Сашка… Зовем, обнимаем, уводим по ступеням, и –
- Смотри!
…неба хватит на всех и, когда Млечный путь ляжет под ноги – никто не собьется с пути.


------------
примечания:
(1) Воло – Владимир Иванович Пестель, второй брат Павла, тоже был членом Тайного общества, но рано отстал. О членстве его было известно, но хода делу не дали
(2) – про великий Народ Евреев и их поиски Дома – пересказ из «Русской правды»
(3) – ослышка, но я вот так услышал, совершенно точно. По тексту: «шаг к пораженью – вместе без боязни», но Сули теперь поет так, как я услышал.
(4) — записка на самом деле была от Александра Поджио. Впрочем, по зрелом размышлении я могу уверенно сказать, что в тот момент Павел точно то же написал бы и Поджио.
(5) – песня Шарля Азнавура, точнее – отрывок из нее:
Быть душой отделенной от тела,
Чтобы любить до смерти -
И даже уже там,
Только быть
Живущим,
Быть.

(подстрочник авторства С.Муравьева-Апостола)
About this Entry
млечный путь
[User Picture Icon]
From:hildae
Date:Ноябрь, 14, 2014 09:50 (UTC)
(Линк-на-тред)
"С тобою будет лучшее во мне", Павел.
Больше не могу пока, прости, лучше потом.
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Ноябрь, 14, 2014 21:15 (UTC)
(Линк-на-тред)
и лучшее во мне останется с вами.
я тоже тебя люблю, Сергей Григорьевич. Это правда.
[User Picture Icon]
From:lubelia
Date:Ноябрь, 15, 2014 13:01 (UTC)
(Линк-на-тред)
Вот, давайте, Серегй Григорьич, я вам тут расскажу - этот пост как раз самое место для таких рассказов.

...После серии кошмарных кошмариков про следствие - мне приснился Волконский. Совсем-совсем старенький, такой каким его Юшненевский не видел, да и никто из наших увидеть уже не мог. Легкий-легкий, уже совершенно готовый взлетать. Улабался, говорил, что прожил удивительно счастливую жизнь, в которой была и любовь, и дружба. И что грехов у него конечно немало, но он ни разу, даже на следствии и в руднике потом - не пожалел о том, что вступил в общество. И что он вот - готов совсем уже, и ужасно соскучился по всем, поэтому скоро пойдет к ним, и это тоже счастье, которого он не заслужил наверно - уходить совсем без страха, туда. где тебя точно ждут....

Думаю, он заслужил.
Вот.
[User Picture Icon]
From:hildae
Date:Ноябрь, 15, 2014 22:31 (UTC)
(Линк-на-тред)
Ох, самое место, правда. Спасибо.
Он ведь действительно не пожалел.
И ужасно соскучился, потому что "живешь с одними, а оправдываться приходится перед другими". А там - понимают и помнят все.
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Ноябрь, 16, 2014 02:28 (UTC)

понимают и помнят

(Линк-на-тред)
и очень ждут, все так.
[User Picture Icon]
From:kemenkiri
Date:Ноябрь, 16, 2014 01:42 (UTC)
(Линк-на-тред)
...Боже мой, Боже мой... Он - наверное, такой, как на том портрете...
Да - заслужил, выстрадал и вместил. Он прекрасен...
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Ноябрь, 16, 2014 02:29 (UTC)
(Линк-на-тред)
такой, только еще светлее...
[User Picture Icon]
From:grizka
Date:Ноябрь, 14, 2014 12:40 (UTC)
(Линк-на-тред)
Сначала были тома допросов, теперь тома отчетов :) И оторваться невозможно.

Вообще, конечно, даже когда просто читаешь - все еще штормит...
Спасибо!
Отдельное - за яркие глаза бешеной лисицы ;) С лисами у меня особый счет: "псов бешенство валит быстро, но лисицы могут вынашивать свое безумие годами, пока оно не вырвется на свободу". Но это совсем другая история...
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Ноябрь, 14, 2014 21:19 (UTC)
(Линк-на-тред)
Такая вот история...
даже не знаю, что и сказать - тоже "спасибо" или извиняться? :-)
Лисица показалась вовсе не кинговская - просто... что-то было такое вот. Не объясню, просто сходство.
[User Picture Icon]
From:naiwen
Date:Ноябрь, 14, 2014 17:24 (UTC)
(Линк-на-тред)
Умеешь ты написать все-таки. Казалось бы - так страшно... и одновременно - так светло и ввысь.
И в качестве полуоффтопичного анекдота. Утащила я с утра текст к себе на работу. То есть скопировала в вордовский файл, прикрепила и переслала письмо на рабочий ящик. А письмо назвала просто - "отчет". И, разумеется, по своей дивной привычке путать адреса, кто-то из поставщиков запросил у меня отчет по какой-то проведенной акции - и я не глядя форварднула. С пояснением - дескать, пересылаю запрашиваемый отчет.
В принципе поставщики привыкли к моим выходкам, и безобидно посмеиваются - мол, ну что ты нам еще пришлешь? А тут присылают через пару часов письмо, в котором большими буквами написано что-то вроде: "КАКОЙ ОФИГЕННЫЙ РАССКАЗ ТЫ НАМ ПРИСЛАЛА!"
:) а вот :)
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Ноябрь, 14, 2014 19:57 (UTC)
(Линк-на-тред)
Кхм... вот это слава:-)))
надеюсь, поставщики довольны:-), а заодно получили "не трендовое" представление о декабристах:-)

Edited at 2014-11-14 21:26 (UTC)
[User Picture Icon]
From:naiwen
Date:Ноябрь, 15, 2014 04:13 (UTC)
(Линк-на-тред)
вот видишь, как важно бывает просвещение масс :)
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Ноябрь, 14, 2014 21:24 (UTC)
(Линк-на-тред)
Понимаешь, если не ввысь, если это потерять, то, наверное, пропадет данный свыше смысл, ради которого, собственно, я за отчет и взялся. Смысл - и люди, которые были рядом, через которых, собственно, проявлялся смысл и виден был Соавтор.
[User Picture Icon]
From:hildae
Date:Ноябрь, 14, 2014 21:44 (UTC)
(Линк-на-тред)
Признайся, ты нарочно! :-) В рамках просвещения широких масс.

Хм, ловлю себя на том, что слово "признайся" от меня тебе странно выглядит.:-)
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Ноябрь, 14, 2014 22:25 (UTC)
(Линк-на-тред)
ну, как бы так... восстановлением справедливости:-))
[User Picture Icon]
From:naiwen
Date:Ноябрь, 15, 2014 04:14 (UTC)
(Линк-на-тред)
не, Сергей Григорьевич. Так, как я умею - так нарочно не придумаешь :))
[User Picture Icon]
From:arkthur_kl
Date:Ноябрь, 15, 2014 10:57 (UTC)
(Линк-на-тред)
Красивое было окончание. Печальное, но сильное. И со звездами вышло хорошо - весь этот сезон какой-то повышенно космический.
Да, очень точно замечено - я именно _пытался_ шутить. Но смело смеяться перед смертью - это требует огромного мужества. Я очень подробно читал описания казни, ничего подобного там не было. Но на игре случился "неканоничный" (но прекрасный) инциндент с крестом Каховского. Если тебе вручают в буквальном крест, и ты держишь его вместо своего непутевого друга, то как бы отвечаешь не только за себя, но и за него. Как не странно, но ответственность не только за себя, но и за "того, кого приручил", очень добавляет силы духа. Мне после этого почти перестало быть страшно, и я даже благодаря этой ответственности настолько набрался смелости, что стал пытаться шутить. Но нельзя было забывать, что не викинга играю, не рыцаря Айвенго и не белорусского партизана, поэтому я очень рад, если оно со стороны выглядело не слишком решительной попыткой.
Потрясающая наблюдательность, конечно.
[User Picture Icon]
From:lubelia
Date:Ноябрь, 15, 2014 12:34 (UTC)
(Линк-на-тред)
Кондратий Федорович. а вашего-то отчета дождемся? а то пока толкьо затравка, а интересно же:)
[User Picture Icon]
From:arkthur_kl
Date:Ноябрь, 15, 2014 14:34 (UTC)
(Линк-на-тред)
Доверстаю камрадам мятежный сайт, и будет:)
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Ноябрь, 15, 2014 16:50 (UTC)
(Линк-на-тред)
Да оно и неуместно, я думаю, было бы - смеяться перед смертью. Именно потому, что не викинги же, не "стреляй в грудь коммуниста" и пр. Насчет неканоничности - ну, тут, можно сказать, получился собственный канон, как есть. А ответственность - да, сильно помогает: когда поддерживаешь близкого, невольно и себя удержишь тоже.
Потрясающая или как - не знаю, правда:-). Как-то так... мне было видно всех, я фактически оказался в середине и лицом ко всем, вот разве что Мишеля видел краем глаза, но слышал ясно.
[User Picture Icon]
From:arkthur_kl
Date:Ноябрь, 15, 2014 17:30 (UTC)
(Линк-на-тред)
Ну, христиане этим порой тоже отличались.Но в В данном случае неуместно было бы. Это и знак презрения к смерти, и определенной непримиримости и презрения к врагу. Тут-то с тобой носятся, как с писаной торбой, просто неудобно так себя вести.
Я сначала очень внимательно все отслеживал, потом началась история с Каховским, поэтому я на вас уже мог смотреть только когда было понятно, что он более менее успокоился.
[User Picture Icon]
From:hild_0
Date:Ноябрь, 16, 2014 21:12 (UTC)
(Линк-на-тред)
Спасибо Тебе, зверь. И им Там...
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Ноябрь, 17, 2014 22:00 (UTC)
(Линк-на-тред)
да, и им - Там.
[User Picture Icon]
From:aywen
Date:Ноябрь, 17, 2014 12:31 (UTC)
(Линк-на-тред)
Спасибо.
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Ноябрь, 17, 2014 22:01 (UTC)
(Линк-на-тред)
И тебе - и за игру вообще, и за Никиту, как он был - и за ту встречу нашу уже после приговоров. Спасибо тебе.