?

Log in

No account? Create an account
About this Journal
Current Month
 12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
13 июл, 2014 @ 00:12 Вечер и ночь с 12 на 13.07.1826 г.
ну, чтобы, так сказать, не прерывать хронологии. Текст тот же, попытка реконструкции событий.



Санкт-Петербург, Петропавловская крепость, каземат № 19 Кронверкской куртины
Вечер и ночь с 12 на 13.07.1826 г.


…и это уже не имеет значения, и это вот, и… чем бы себя занять, чтобы не думать? Смешно: решал, что станет делать, если позволят написать кому-нибудь, что ж, откажется? Решил: да. Раз просил, чтоб забыли, то зачем? Да и что он мог написать хорошего? «Мне не страшно, мне только тошно», это? Как… как мало… А писать, что любит, что до конца не может поверить в вечную разлуку – или долгую, да – что же, ведь это будет жестоко и только. Что писать? Что надеется не успеть, не почувствовать боли, это? Господи, Господи, что же он вообще мог – им – написать?!.. А пока он так маялся, за него уже все решили: никаких предсмертных писем не положено, разве что по особой просьбе. Просить он, разумеется, не стал – как решили, так решили. «Решено – нельзя изменить».
А вот теперь жалел, что не попросил о письме или хотя бы – о листе бумаги. Написать не письмо, нет, и уж конечно, не «пополнительные показания» - странно, а ведь их чуть ли не ждали – но так, несколько слов в пустоту, может, кто-то прочтет? Увидит листок на столе… и отправит в корзину с растопкой. Хватит, хватит, довольно! Уже не время для мечтаний. Кто, что – Господи! какая теперь разница… Судили и приговорили какое-то чудовище, он сам себя не узнал в этом демоне, впрочем, он никого не узнал, ни Мишеля, ни Сергея… И вот так будет теперь, если только вообще будет в памяти: чудовище, самый страшный злодей во всей Империи. Наверное, это чтобы суд и приговор стали справедливы, другое дело, что к настоящим людям и их действительным делам и винам это не имело никакого отношения. Ну… что же… значит – вот так. Но тогда вдвойне, втройне бессмысленно что-то писать: из этой ямы не докричаться.
- Не нужно ли чего? – дежурный инвалид заглянул в окошко двери.
- Сколько времени? – спросил Павел, не слишком-то ожидая ответа. Правильно не ожидал:
- Не велено говорить.
- Тогда ничего, - опустил голову, потом вскинулся: - Постой! Постой, скажи…
Дежурный, уже успевший задернуть на дверном оконце шторку, вернулся, спросил:
- Чего надо? – кажется, недовольный, что его все-таки побеспокоили.
Павел отвел взгляд. Так чего же ему надо? Доброго слова? Чтобы выслушал, понял, поверил – этот вот простой человек, ничего другого не желавший, чтобы только отпустили его уже в караулку поужинать? И вот ему Павел собирался рассказать, что он – тоже человек, и всяко – не злобный демон? Господи, ну какой, какой смысл? Что же он, как утопающий, за любую соломинку готов схватиться, куда ему, ведь на ногах – жернов?
- Чего надо? – повторил караульный нетерпеливо.
- Воды можно ль? Или надо до ужина ждать? – и откуда он только взял этот ужин? Будто успел бы до смерти проголодаться…
- Спрошу, - кивнул солдат, усмехнулся невесело: - Эх, еще ужинать вам!..
- Что, продукт переводить? – тоже усмехнувшись, спросил Павел.
- Да нет, вашбродь, - солдат вдруг смутился: - Вы ить не знаете, а с удавленного вся, извиняюсь, пища из утробы лезет. У меня дядька родной по пьяни повесился, так мамка три дни полы…
- Хватит, - попросил Павел. – Воды дай, а ужин себе забери.
- Спрошу, - повторил караульный и канул за шторкой.
Павел привалился к стене, судорожно, без слез, разрыдался, сунул в зубы кулак: «Уймись, уймись, идиот! Откуда он знает, он – никто, ничто, он не может знать! Кто тут вешать станет, дурак, боевой офицер – расстреляют, и все!»
Дверь грохнула, Павел отшатнулся от стены, опустил руку. Подумал, что воду можно было и в окошко передать, но дело оказалось вовсе не в воде.
- Велено приговоренным железа надеть, пожалте, - караульный посторонился, пропуская еще двоих из охраны.
- Что, пора уже? – против воли спросил Павел, прикусил губу, чтобы не добавить к вопросу еще что-нибудь.
- Нет пока, - отозвался унтер, который нес кандалы. Надо же – ответил. Пожалел. Позволил даже: - Сядьте, Ваше благородие, удобней будет, - и Павел послушно опустился на край койки.
- Водянка, что ль? – поинтересовался второй из сторожей, крепивший цепь на ноги. Спрашивал он почему-то не Павла, а своего унтер-офицера. Тот пожал плечами, махнул рукой:
- Ты крепи, знай! – и сторож, ничего более не спрашивая, замкнул на кольце замок. Так что Павел не отследил, как все вышли, заметил, и то не сразу, только оставленную на столе кружку: добрый дежурный все-таки принес ему воды. За попытками дойти в кандалах до стола – получилось, но тоже не вдруг – Павел не понял, когда за стеной началась какая-то возня, очнулся только на грохот и ругань. Замер с кружкой в руках, уставился на стену, словно надеялся через щели разглядеть хоть что-то. Не увидел, услышал окрик «Не балуй!» и ответный вскрик без слов, будто от удара. Господи, Господи, ну это-то зачем? Ведь все равно убьют скоро, зачем же еще бить? Или там – кто-то другой, кому еще жить? Впрочем, уж это-то не повод нижним чинам руки распускать!.. Так, Павел Иванович, хорош, откомандовался. Спасибо скажи, что тебе в ухо не дали, так, для понятия. Но… Но зачем же, зачем все-таки? Может, больно человеку, зачем же бить? Будто с того легче станет. Кто же там, кто там, за стеной? Мишель? – голос не его, но он такой измученный был… Кто, питерцы? Сережа? Или вправду кто-то, кто будет жив, кто встретит завтрашний вечер? Может быть, и уж точно – не Мишель, верно, вот и к нему пришли с тем же самым железом: его голос звучал все громче через дверь, через стену с другой стороны коридора. Сначала просто крик, после – Павел чуть не выронил кружку – отчаянные, взахлеб, рыдания. Нет, его, кажется, не били – слава Богу! – просто довели до крайности. И ничем не помочь, крикнуть им, что ли, чтобы перестали мучить? Павел даже к двери шагнул, но замер на втором шаге, услышав голос Сергея. Невнятно, все же не за стеной, но голос он узнал без сомнения. Так Сергей иногда говорил, убеждая и утешая, этому голосу, не задумываясь, мог поверить кто угодно. Что же, значит, за Мишеля можно не тревожиться. И сосед, кажется, затих – тоже слушал? С другой стороны, из-за ближней стены комнаты незнакомый голос позвал:
- Хэй, любезный сосед! Не знаете ль Вы, кто это говорит?
Павел улыбнулся церемонному обращению, обернулся к стене, ответил:
- Сергей Иванович Муравьев-Апостол, - хотел заодно спросить, а сам-то любезный сосед кто такой, но не успел, сосед спросил прежде:
- Знаете, каков его разряд? – и Павел, изумляясь тому, что вообще говорит, отозвался:
- Вне.
- Что это значит? – сосед, похоже, и не слышал про них пятерых. Сказать?
- Казнь.
- Политическая? – кажется, любезный сосед никак не желал верить, что человек, спокойным голосом утишающий горе друга, живет последние часы. Видит Бог, Павел тоже не хотел верить! но у него не было выбора – он знал:
- Да нет, настоящая.
- Господи помилуй! – сосед примолк, потом осторожно, будто догадываясь, спросил: - А Вы-то сами?
- Так же, - ответил Павел. Зажмурился, сжал кулаки. Повторил: - Так же.
- Казнь?
- Да.
- А Вы… - голос за стеной вдруг задрожал, будто сосед пытался то ли крик сдержать, то ли слезы: - Вы кто, имя вам как?
- Павел Пестель. А Вы?
- Цебриков, лейб-гвардии Финляндского полка поручик, - помолчал, добавил: - А про Вас я слышал, да. Вы на юге большую силу имели, говорят.
Кто говорит? – хотел было спросить Павел, но передумал. Какая теперь разница, кто и что говорит про их, или его одного, силы?
- Нашлась на нашу силу и большая, - отозвался негромко, прислушиваясь к тому, как затихали рыдания Мишеля и твердо, убедительно звучал голос Сергея. Даже слова почти удалось разобрать: «Господь в сердцах» - то ли «пребывает», то ли «читает», и вот еще «вовсе безвинно». Павел понял, что давится слезами, опустил голову, прикрыл ладонью глаза. «Господи, Сережа… Не зря ты – Апостол, и как же тебя убьют? Не стоит земля без праведника, так что же будет, когда тебя не станет? Светопреставленье? Впрочем, мне-то так и так не увидеть, чего ж печалиться?» - мысль эта ничуть не утешила, но успокоила. Павел отвел руку, прислушался снова, но прежде Сергея услышал голос другого своего соседа из-за дальней стены:
- Пестель, это Вы? Вы здесь?
- Да, - отозвался Павел, вздохнул и, сказав Цебрикову «Простите, отойду», побрел к другой стене, где даже стула не было. Поздно сообразил, что мог бы и от стола подтащить, но решил, что постоит. Вряд ли придется дольше, чем на допросе! – у них, верно, и шести часов не осталось.
- Пестель, - голос, едва знакомый, еще и прерывался, будто человеку не хватало вдоха: - Пестель, зачем меня заковали? Зачем?
Хороший вопрос. Павел недоуменно покачал головой, но – раз спросили – ответил:
- Наверное, по распоряжению. Приговоренных велено заковать, но зачем – я не знаю.
- Приговоренных? – переспросил сосед, вскрикнул: - Приговоренных? Но это невозможно, он обещал!
- Подождите, подождите, - растерялся Павел. Может быть, он ошибся? – Вы кто? Я голос узнал, да вспомнить не могу!
- Каховский, - ответил задыхающийся голос, - Петр Григорьич Каховский.
- Разве Вы не с нами? – от неожиданности Павел подался вперед, потерял равновесие, налетел на стену. Отшатнулся, выдохнул: - Простите, - и снова: - Разве не с нами? Нас же вместе приговорили…
Теперь вспомнил, когда успел услышать голос – да, именно на приговоре и чуть после, когда ждали они своего конвоя. Петр Каховский четырнадцатого декабря убил, вернее, ранил смертельно генерала Милорадовича, но говорил потом сам, что не знает, не знает, он ли, что не хотел убивать… Рылеев его попросил: «Ах, оставь ты, ради Бога!», на что получил от соратника гневное «Замолчи, ты не знаешь ничего!», но договорить им не дали – увели. Им-то повезло, поговорили, а он ни Сергею, ни Мишелю ни слова сказать не успел! Пока еще понял, на каком он свете, хотел позвать, - но тут в открытую дверь чуть не ворвался кто-то, крикнул: «Сергей Иванович!» - и канул, видимо, увели, оттащили. Мишель расплакался, повис на плече Сергея …А потом их увели, развели по одному… Но – да – ведь Каховский точно был с ними!
- Это вас приговорили, вас, а мне он обещал, ты слышишь?
- Кто обещал? – «Господи, да он помешался», иного объяснения Павел не представлял себе. – Кто Вам что обещал?
- Что помилует. Что простил, - всхлипнул коротко, договорил совсем тихо: - Что я буду жить.
- Кто Вам это обещал? – повторил Павел и почти не удивился ответу:
- Государь. Сам Государь Император.
«Зачем?» Павел вспомнил льдистые глаза монарха, попытался представить, как он обещает жизнь – и подумал, что от отчаяния можно даже такому поверить. Каховский, задев стену цепью, зашептал через доски:
- Ты думаешь, я брежу? Но он обещал, слышишь? Писал мне, сам, он говорил, что верит, что я ни при чем, что он прощает! Меня не казнят, раз он обещал, он сам!
- На Вашем месте я не стал бы на него рассчитывать, - Павел старался говорить так же мягко и убедительно, как Сергей. Разумеется, ничего у него не вышло.
- Ну, нет. Ты на своем месте, а я на своем! Вас всех казнят, а я буду жить, он мне обещал!
Верил ли он, или пытался себя убедить? Да даже если и второе, что ж, ведь это – тоже способ отгородиться от страха. Но зная, или, вернее, представляя себе Императора, Павел почти совершенно был уверен, что бедный Каховский разделит их участь до конца.
- Он ведь мог и обмануть Вас, Петр Григорьевич, - отчество Каховского само подвернулось в памяти. – Вы не полагайтесь так…
- Это ты мне лжешь, а Государь не обманет, - но не то что убежденности, а даже и надежды в голосе Каховского почти не осталось. Павел остро пожалел, что вообще ввязался в этот разговор об Императоре. Раз не можешь дать иной опоры, так не отнимай ту, что есть! Но, может быть…
- Господь не обманет, Петр Григорьевич, если нам на кого надеяться, то на Него только…
- Это вам всем – только, а я – другое дело. Я человека ранил, но я же сам тогда не человек был – пистолет заряженный, меня Кондрат, как пистолет в кармане, принес, сколько у пистолета вины? А вы-то все – знали, готовились… - задохнулся на слове, снова всхлипнул, простонал сдавленно: - Не хочу я, не хочу…
- Петр Григорьевич, Петр Григорьевич, успокойтесь Вы… - что еще сказать, а, главное, как это сказать, Павел просто не представлял себе. Никогда не умел утешать, а теперь уже поздно было учиться.
- Тебе легко говорить, Пестель, ты – немец, у тебя сердце холодное, - зло проговорил Каховский. – Тебе чужая жизнь – тьфу, плюнуть и растереть, я слышал, ты весь царский род извести хотел, а теперь Господа поминаешь? успокоиться велишь? Нет, ледяное у тебя сердце, право!
Павел закрыл глаза, прижался лбом к щелястой стене. Все так: и сердце у него ледяное, и на руке тринадцать пальцев(1), не иначе. Вспомнил вдруг, как Юшневский заметил однажды: «У Вас такая маленькая рука для пианиста, Павел, а играете прекрасно. Тяжело было учиться?» - да, вот с тринадцатью-то пальцами, наверное, было б удобнее! И что же он хотел кому-то рассказать или доказать, если даже товарищ его по приговору убежден, что он, Павел, чудовище с ледяным сердцем? Кто поверит, что это не так? Да нет, кто хотя бы усомнится в том, что приговоренный вне разрядов злодей на самом деле таков? Господи, да кому же, кроме мамы и отца вообще будет до него дело хотя бы послезавтра? А если так, то зачем же он продолжает унимать измученного несбыточной своей мечтой о монаршем прощении Каховского? Зачем говорить с человеком, убежденным в твоей злодейской природе?
…да вот хотя бы затем, чтобы Каховский не начал кричать. Ладно, он или Сергей услышат, это ничего, а Мишель опять может сорваться. Не дело. Надо… надо уговорить.
- Пусть ледяное, что там, да я ведь не из-за себя прошу. Мы же не одни здесь, еще двое – точно, а там… Понимаете, Мишель – он же мальчик совсем, у него истерика, Сергей его только-только успокоил. Не кричите хоть, Петр Григорьевич, прошу!
- Да тошно мне, как ты не понимаешь?! Ты, что ли, сам смерти не боишься?
- Боюсь, - признался Павел. Зажал рот ладонью, переждал, пока осядет в горле скомканный крик. Каховский спросил удивленно:
- Так что ж ты?
Павел вопроса не понял, просто договорил:
- Да толку-то? Минует она меня, что ли, от моего страха?
- Ну! Будто нелюдь, - почти прорыдал Каховский, грохнул по стене кулаком и цепью: - Он обещал! Он обещал!
- Умоляю Вас, не кричите, - Павел, сам доведенный разговором до полуобморока, навалился на стену. Если Петр опять начнет биться, может, так будет меньше слышно? – Не кричите, хоть Мишеля пожалейте, если себя не жалеете!
- Больно мне, - простонал из-за стены Каховский. – Больно… Как мне не кричать, если он – обещал?
Павел задумался на миг, потом сказал:
- Знаете что, если совсем невмоготу, Вы кричите без слов, - помолчал, добавил: - Или молитесь, это – хоть и в полный голос.
Каховский снова грохнул цепью о стену, потом, судя по звуку, отошел и повалился на кровать. Павел в изнеможении сполз на пол, ткнулся головой в колени. «Господи, Господи Боже мой… Помоги выдержать эту ночь, Господи! Помоги… удержи меня, Господи, чтобы я сам не начал кричать…»



Примечание:
(1) -"и вновь та же рука была передо мною и число жертв составило тринадцать!" (с, надеюсь, дословно) из показания А.В.Поджио по поводу разговора с Пестелем об участи августейшей фамилии. Рука, соответственно, была Пестеля. (авт., ист.: ВД 4)
About this Entry
черно-белый
[User Picture Icon]
From:ezal
Date:Июль, 14, 2014 07:52 (UTC)
(Линк-на-тред)
Нет слов. Нет слов.
[User Picture Icon]
From:eamele
Date:Июль, 14, 2014 10:32 (UTC)
(Линк-на-тред)
Это.. потрясающе
(но здесь у меня - совсем по-другому, увы:(((((
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Июль, 14, 2014 22:56 (UTC)
(Линк-на-тред)
спасибо... если, конечно, это тут уместно будет.
(а как у тебя, как - по-другому?)
[User Picture Icon]
From:hild_0
Date:Июль, 15, 2014 15:44 (UTC)

Спасибо, Кот...

(Линк-на-тред)
Это очень страшно, но - спасибо.
Цебриков - это тот, который мимо пробегал?
Сергей и Мишель в одной камере, или через стенку?

Каховского жаль. И всех, в общем-то. Он действительно был примерно таким, да?