?

Log in

No account? Create an account
About this Journal
Current Month
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728
24 мар, 2014 @ 01:26 ...и оставь серебро. История от Лорера
Нерчинский округ Иркутской губернии, Чита, острог
Июль 1827 года

часть вторая

- …ужас какой! – впечатлительный Крюков даже за сердце схватился. – Что это было, Лорер, лихорадка какая-то?
- Сам не понял, может, доктор наш скажет, - но Вольф куда-то вышел, то ли в коридор, то ли – вовсе на воздух, летом это проще устраивалось. Так что пришлось продолжать самому: - Я думаю, тут не в болезни дело было, он же так и сказал, что уснул. Ну, ты подумай, мы двое суток не спали, как на войне просто. Я, было дело, на марше дремал, даже сны видел – и не я один, много кто… Вот, Никита не даст соврать, да, Никита?
- Да, конечно, - невпопад отозвался Муравьев, сказал: - конечно, на войне бывает… - Явно вопроса он не понял или прослушал и теперь пытался это скрыть. Почти сумел: - Да, если в походе спишь на ходу, то это… тяжело это, да…
- Вот! – решительно подтвердил Лорер, только бы Никита больше не мялся, пытаясь что-то придумать. – Так и с Павлом Ивановичем: уснул на ходу, бывает. Заболел-то он позже, когда под арестом сидел в той церкви(1), или что оно там было?..
- Интересно, кого он ждал, - задумчиво протянул Басаргин, - друзей или наоборот?
- Не знаю, не сказал. Но, похоже, что – не друзей, нет. Кого ждать, разве что жандармов. Он, когда в Тульчин поехал, уже точно добра не ждал...
- Ах, да зачем же он поехал! – в сердцах сказал Коля, так, словно поехал он только что, и его еще не поздно вернуть. – И как ты его отпустил?
- А как его было удержать? – вздохнул Лорер. – Да после еще одного дня такого разбора я себя не помнил, а ты – удержать!.. – опустил голову, сказал горько: - А, что я оправдываюсь. Не удержал – вот и все. Так… так вот оно все сложилось…


(между: местечко Линцы Липовецкого уезда Подольской губернии.
12 декабря 1825 года)

- …эту всю пачку в огонь, Николя, всю – это списки членов по управам, такое никак нельзя хранить.
Лорер, щурясь от бьющего в лицо жара, забросил бумаги в печь, прикрыл дверцу. Через платок задвижка уже обжигала, до того нагрелась.
- Что еще?
- А, вот… - вынул два, плотно набитых конверта, пробежал пальцами по кромкам листов. Замер, покачал головой, отложил. – Не знаю… - уронил руки на колени, поглядел с тоской в никуда: - Эх, знать бы точно, обойдется все или нет!
- А что такое, Поль? что это за бумаги?
- Это, - Павел вдруг улыбнулся: - Знаете, с одной стороны – совершенно невинно, в пору как раз и оставить, на видное место положить… - улыбка канула, стала гримасой, словно от боли: - Это мамины письма. Видите, сколько? – конвертов оказалось вовсе не два, штук шесть, не меньше. – Они писали по очереди, только матушка к отцу почти всегда в письме пару строк приписывала – вот их письма, там все, - показал, где именно: аккуратной стопкой на дальнем конце стола. Еще и бечевкой перевязаны, чтобы не развалились. – А это вот – это только от нее. Ничего, на самом деле, особенного… Или – все особенное, - опять улыбнулся, погладил конверт, словно кошку. – Тут про книги – она читала много, больше меня прочла, наверное… Про соседей, про Софи – это сестра моя младшая, про семью… про нужду их жуткую, опять про книги… Понимаете?
- Честно сказать – нет, - Лорер сел на пол, подобрал ноги, словно турок. – Если ничего, то что ж не оставить?
- Да как вам сказать, Николя… Если все обойдется, я, наверное, все локти себе пообкусаю, что – струсил, не сберег… А с другой стороны – как представлю, что все это будут читать какие-то чужие, недобрые люди, рыться здесь… увидят… - Что увидят, не сказал, передернулся: - Нет, даже думать об этом больно, ей-Богу.
Поднялся, подхватил, не заглядывая больше внутрь, все конверты, попросил:
- Николя, откройте печку, - и, присев, по одному переложил письма в пламя. Перекрестился, будто над могилой, и отошел – и Лорер ему в спину смотреть не стал.
Потом еще какие-то заметки нашли, но, вроде бы, безопасные – решили оставить. В конце концов, господин полковник имел репутацию человека, что называется, государственного ума, а такому, наверное, простительно оставить на бумаге некоторые свои соображения, касательно службы и прочих устройств? Да еще вот дневник по прошедшим маневрам – кажется, тоже без лишних слов и описаний. Что ж, пусть и он лежит. Даже если кто-то станет все это читать – да Бога ради! Ничего личного, ненужного чужим глазам здесь он не увидит, это, в конце концов, не матушкины письма – никакой тут семьи, никакой нужды, одна хронология.
А потом в комнату влетел Савенко, сказал коротко:
- Гости к вам, - забыв про «ваше благородие». Павел на эту забывчивость внимания не обратил, спросил тускло:
- Что за гости? – но ответом:
- Военный, один, я с крыльца мундиру не разглядел, - кажется, утешился:
- Если один – не страшно. Иди, дверь ему откроешь, - и обернулся к Лореру: - Что, тоже любого гостя заранее во врагах числите? – хотя Лорер ни словом, ни движением своих опасений не выказал.
- Не то, чтобы именно во врагах, Поль, но – беспокоюсь, не стану скрывать.
- Не беспокойтесь, Коля, сейчас все выяснится – и кто, и что, и зачем.
Так сказал, что Лорер пожалел об оставленных на квартире пистолетах. Ну, совсем уж до ручки дошел — отстреливаться собрался!
- Штабс-капитан Фохт до вас, ваше благородие, - теперь Савенко доложил по полной форме. Павел шумно выдохнул, велел:
- Зови, - и, обернувшись к Лореру, добавил: - Это свой, все в порядке, - хотя зачем было предупреждать? Лорер Фохта и так знал неплохо.
Иван Федорович, кажется, задерживаться не собирался:
- День добрый, господин Пестель, здравствуйте, Лорер, я буквально на минуту...
- Добрый, добрый, идите сюда, - Павел поманил гостя, - сядьте у печки, обогреетесь хотя бы.
Фохт, как во сне, прошел через комнату, привалился спиной к изразцам. Повезло, что шинель так и не снял, а то бы обжегся непременно. Сказал, ни к кому не обращаясь:
- Господи, ну и мороз! Лучше бы я верхом ехал, так-то теплее было бы... - и очнувшись, принялся шарить по карманам, искал что-то.
От того, что это — свой человек, а не жандармская команда, Лорер готов был Фохту на шею броситься. Но пожалел — еще уронит ненароком. Оглядел комнату, понял, что даже за стол посадить дорогого гостя не выйдет, некуда, схватил ближайшую чистую чашку, налил кофе — поискал, чем бы сдобрить, не нашел, протянул чашку Ивану Федоровичу:
- Фохт, хотите кофе? – улыбнулся: - Еще вполне теплый, попробуйте!
Тот с сомнением покосился на чернильного цвета жидкость — и решительно отказался.
- Зря, честное слово! Мы тут уже вторые сутки только им и...
- Николя, вы льете кофе в фикус, - перебил энтузиаста Павел. Фикусу, доставшемуся полковнику в наследство вместе с квартирой в Линцах, было, пожалуй, уже все равно — кофе там, не кофе, лишь бы какая жидкость, а то ведь третьи сутки никто не поливал бедное растение, так и засохнуть недолго!
- Бодрее будет, Павел Иванович! – рассмеялся Лорер. Его, что называется, несло — от усталости, постоянной тревоги, так и не сбывшейся, от того же кофе...
Павел покачал головой:
- Ой, боюсь, Павел Иванович уже бодрее не будет. Фохт, если вы привезли что-то, может, на словах скажете? – потому что замерзший штабс-капитан все никак не мог закончить ревизию своих карманов.
- На словах, господин Пестель, мне сказать почти нечего. Меня князь Волконский просил письмо вам отвезти, да я его... куда я его дел?
- А у вас шинель зимняя? – спросил Павел. Фохт, ежась, кивнул:
- Зимняя, только худая, старая уже... – сообразил, что вопрос, мягко говоря, не по делу, заморгал: - А при чем тут моя шинель, Павел Иванович?
- За подкладкой посмотрите, может, завалилось?
Фохт хлопнул себя по лбу и опять полез в карман. Письмо в самом деле отыскалось за подкладкой, по счастью – целое, даже печать князя не треснула.
- Вот, это письмо, - Иван Федорович с облегчением передал конверт Павлу. – А на словах я от себя уже скажу: суета кругом какая-то.
- Какая суета? – Павел сломал печать, развернул письмо, но читать не торопился. – Опять кто-то приехал?
- Говорят, - кивнул Фохт. – Про генерала Чернышева говорят, еще про кого-то… говорят.
Последнее «говорят» прозвучало очень уж многозначительно.
- Спасибо, понятно, - вздохнул Павел. Развернул наконец письмо, пробежал глазами, потом вернулся к началу, принялся читать внимательно, щурился, вглядываясь в строчки. Лорер хотел было спросить Фохта, что же говорят и про кого – но Павел молчал, и Лорер тоже промолчал.
- Так, - дочитал, передал письмо Николя, тот уже привычным движением открыл дверцу печки:
- Жжем?
- Конечно, - еще что-то хотел сказать, но тут на пороге комнаты опять показался Савенко. Бледный, как не со двора вернулся, страшно сосредоточенный, будто решал в уме сложную тактическую задачу. Сказал:
- Ваше благородие, вам пакет из штаба бригады, - глянул на Фохта, потом опять на Павла, договорил: - Требуют, чтобы лично в руки.
- Много их там требует? – полковник мгновенно подобрался, от недавней усталости, кажется, ни следа не осталось.
- Трое, один так в коляске сидит, не разгляжу, кто.
- Не важно. Степан, вот что – я к ним выйду сам, а ты проводи нашего гостя через кухню, понял? – обернулся к Фохту: - Вы езжайте, Иван Федорович, не надо, чтобы про вашу поездку аж в штабе бригады узнали.
- Ага, и коляску тоже – через кухню? – К такой конспирации Савенко относился явно без доверия: - Все равно ж увидали все, кому не надо.
- Ничего, если спросят, скажу, что моя коляска, на ней ведь ничего не написано. Давай, Степан, не мешкай, - и вышел, прямой, как на параде.
Фохт и Савенко ушли – и почти тут же вернулся Павел. Один, без сопровождения, не в кандалах – надо же… Значит, что же? Значит, все обошлось?
Да если б!..
- Николя, идите сюда, давайте вместе думать, - Павел развернул копию приказа. Вроде бы – ничего особенного, тем более в нынешние напряженные дни, но все-таки зачем Павлу приказывали ехать за двадцать верст, что за объявления собирались прочесть? Из приказа не догадаешься, хотя вариантов было немного:
- Или пустяки, может, кортеж похоронный здесь проедет, или что-то еще?
- Не знаю, - признался Павел, - все может быть, но это не важно.
- А что важно? – Лорер чуть ли не пальцем по строчкам водил, искал, вдруг проскользнет настоящая причина или хотя бы намек на нее. Нет, все как обычно… - Так что важно, Поль?
- Вот, смотрите, - забрал бумагу, расстелил на столе, сдвинув не пригодившуюся Фохту чашку. – Так-так-так, все общие слова, вот: «…полков Казанского(2), Пензенского(3), Вятского(4)…» - это первый раз. Теперь через строку – опять про меня, ниже – еще раз. Никого больше из командиров полков повторно не упоминают, мне одному столько чести.
- И что с того? – не понял Лорер. Ну, упоминают, ну… впрочем, да: - Как будто никто не нужен, только б вы приехали, так?
- Вот и мне так же показалось, - вздохнул Павел. Прикрыл глаза, прижал пальцами веки. Сказал, как пожаловался: - Куда мне ехать? Голова как ватой набита, - опустил руки, поглядел на Лорера, усмехнулся: - Как думаете, не много ли нам кажется? Чей это приказ, Киселева? – но ответа ждать не стал, отмахнулся: - Кого ж еще-то, и зачем я ему так нужен?
- Так вы поехать хотите? – Николай с сомнением покачал головой: - Поль, не нужно. Ну, правда. Что-то мне это… тревожно мне, вот что.
- И мне тоже. Но что ж делать, приказ-то я не могу игнорировать? – и опять зажмурился, глаза у него болели. – Это слишком будет, Николя, все равно, что – я не знаю… сбежать, что ли…
- А почему не сбежать, Паш? – Лорер загорелся, хлопнул себя по лбу: - Слушай, а ведь это выход, как мы его упустили? Да сбежать, конечно!
Радости майора Павел явно не разделял. Поежился, отошел к печке, словно замерз опять. Спросил с какой-то тоской в голосе:
- Сбежать? – мотнул головой: - Нет. Нет, Коля, это не выход. Да и куда мне бежать? – хмыкнул: - в Васильков, что ли?
- Зачем в Васильков? Можно в Киев, в Житомир, но все это… - Лорер не договорил, Павел перебил его:
- В том-то и дело! – сел в кресло, сгорбился. – В том-то и дело, что все это – чушь, бегать по Малороссии можно хоть год, хоть десять, но в конце концов ведь все равно поймают! – Скривился: - Да и года не будет, в неделю отыщут.
- А если… - что он хотел предложить, Лорер и сам не знал. То ли за границу бежать, то ли спрятаться где-то? Но Павел, похоже, думал о другом и на это другое – ответил:
- Если не прятаться, а начать вот сей же час? Так? Без подготовки толком, без людей, только моим полком? – прикрыл глаза, заговорил, словно думал вслух: - Собрать – это недолго… объявить… а что? – готовность… нет, чтобы – патроны брали и… что? на Главную квартиру? Нет, ну, почему нет? Можно… только сколько я сейчас соберу? Ладно, не важно, пусть – всех… там-то какой полк сейчас? И что? если не выйдет миром… Что же, стрелять? Брать Тульчин с боем? Хорошо, взяли – что это даст? Кто еще может подойти? Волконский первый против был, еще тогда, впрочем, он не откажется, но с ним-то кто? Сил же никаких, у нас ни черта не готово, вот погибель! Хорошо, если – так…
Он умолк, не договорив, закрыл лицо руками. Лорер сидел, не дыша, боялся неуместным вопросом спугнуть мысль. А вдруг Павел найдет выход, вдруг решит действовать сейчас же, не дожидаясь предложенного по осени августа двадцать шестого года? Что же, за свою роту Николай был уверен, эти пойдут, не сомневаясь, но… Но. Что ж это за «но», все время в голову лезет! Но – а если нынешний тульчинский караул затеет бой, что ж, в городе беспорядки устраивать? Да нет, кто на такое пойдет? Безумие. Нет, конечно, никакого боя, но… Но – а если генерал Волконский не придет на помощь? Да нет, конечно же придет, его только известить – и все, он ведь не абы кто, он в Обществе чуть ли не с самого начала, наверняка сам же давно восстания ждет! А бригада – это уже серьезно, бригадой можно и на Васильков двинуть, а там, по словам Муравьева, все к восстанию подготовлено, вон, Крюков своими глазами видел. Значит, на Васильков, а потом… А потом выйдет навстречу Первая армия – и все, тут-то и конец восстанию! Но – может, не успеет? А в Киеве тоже своих полно, так все и сложится!.. Да, это возможно, но… Но – что ж Павел-то все молчит?
- Нет. Нет, так я не могу, - уронил руки, откинулся в кресле. Лицо у него такое было, что Лорер испугался: показалось, что Павел постарел лет на десять. – Нет, так нельзя.
- Да почему же нет, Пашка? – от какой-то необъяснимой обиды Лорер чуть не кинулся – трясти Павла, убеждать, чтобы тот передумал. Ну, еще бы! таких планов понастроил, а этот говорит «так нельзя»! – Да почему же вдруг – нельзя?!
Павел поглядел из-под ресниц тусклым взглядом, спросил:
- Коля, в твоей роте порох есть? – и вопросы у Лорера сами собой отпали все. Ну, да, порох. К январю бы получил, а на две недели раньше – откуда(5)? То есть, вытребовать-то можно, но вот это уже так подозрительно будет, что в самом деле бунтовать придется!
- Ах, ты ж, черт…
- Это первое, - кивнул Павел. – Второе – еще проще: а если это, - показал на стол, - в самом деле только для объявлений каких-то, а вовсе не для ареста моего под благовидным предлогом? Если все – совершенно не так, как мы с тобой нагадали? Что тогда? У нас ничего не готово, Петербург не предупрежден, там тоже следующей осени ждут, ну, пусть не осени, пусть – марта, февраля даже, но сейчас-то – декабрь! Что они там смогут сделать, даже если успеть их предупредить? Но я опять не про то, Николя… Дело-то в том именно, что я не уверен до самого конца, понимаете? не уверен, что, если поеду в Тульчин, так меня тут же и схватят. И что получится? – из-за подленького страха за собственную шкуру я все, что мы десять лет планировали, в один день прахом пущу? Нет, это невозможно.
- Да… да почему же – прахом? – попытался возразить Лорер. – Почему – прахом, а если все получится?
- Что – получится, Коля? Поднять волну здесь, на Юге? Хорошо, поднимем. Но – дальше-то что, цель-то наша – не военный мятеж, это же – средство только, понимаешь? – Голосом Павел не управлял уже, почти кричал: - Средство, не цель! а цель – в Петербурге, ну, как ты-то этого не видишь? Если бы нам только военного бунта и надо было, так что ж я тогда три года на этой пороховой бочке сидел, всё Васильковцев от дела удерживал? Давно бы уже восстали… - задохнулся, прижал ладони к груди, договорил через хрип едва слышно: - …и проиграли бы тоже уже давно…
Возразить Лореру было нечего. Если бы не он тут был, или не он один! – может, получилось бы убедить, но было бы то к лучшему? Бог весть. А если, в самом деле – просто приказ, без второго дна? Впрочем, на это даже и Павел, кажется, не надеялся.
- Что ж, Поль, значит, поедете? Как агнец на заклание?
Тот скривился:
- Агнец из меня никуда не годный, Коленька. Нет, знаешь… Знаешь, я просто не поеду. Да, точно! – оживился, даже выпрямился: - Да, вот так и сделаю. Скажусь больным, да мне тут и врать-то не придется. А там – ну… будь, что будет. Может… - и опять не договорил. Выбрался из кресла, подошел к Лореру, положил руку ему на плечо: - А вы, Николя, идите домой. На вас уж лица нет, идите, отдыхайте. И не тревожьтесь за меня, если вдруг что, не дай Бог, я Степана пошлю к вам, но это вряд ли. Ничего не случится. А вы – идите и ложитесь-ка спать. Хорошо? И я тоже лягу.
Странно он это говорил. Так, что уходить и даже спать Лореру расхотелось напрочь. Но и спорить не хотелось тоже – Павел и без всяких споров выглядел так, что, как говорится, краше в гроб кладут. Если он, в самом деле, ляжет спать – то дай-то Бог, лишь бы не беспокоил никто. А Савенко – человек верный и умный, надо будет – без приказа обойдется, сам до Лорера добежит, благо – близко.
На том и расстались – но ненадолго.
...спать он, конечно же, не смог — разом от усталости и от тревоги, которая никуда не делась, что бы там Павел ни решил. Собственно... Да, правильно, что не уснул — и часу не прошло, как прибежал Савенко: «Господин полковник передумал и в Тульчин едет, просит вас прибыть...» - а дальнейшего Павел не передавал, он, пожалуй, и слов-то таких не знал, какими Степан выражался. Лорер, впрочем, значения только угадывал — но был, в принципе, согласен, потому как не постигал он таких перемен, ну никак! Лорер же своими глазами видел, что Павел послал записку генералу Кладищеву(6), чтобы тот начальника штаба уведомил, мол, болен господин полковник, никак ехать не может – все, не перерешить! А тут… Но думал это Николя уже на бегу – и все равно застал Павла уже собранным и одетым. И коляска готова была уже, Степан забрался на козлы, следил оттуда то за воротами, то – за полковником. Зря, зря он ехал, ведь вправду – болен…
- Не надо, Николя, не отговаривайте меня, - Павел взял Лорера за плечи, сказал, улыбаясь с какой-то странной обреченностью: - Я решил, я еду, и будь что будет, - и словно легче ему от этого было: уже нечего решать, уже только ехать. – Я вас позвал, во-первых, чтобы проститься, - Николай вскинулся, хотел что-то возразить, Павел качнул головой: - Не спорьте, так или иначе, а проститься стоит. Но у меня еще просьба есть, Коля, может быть… - примолк, оглянулся на Савенку, кивнул – то ли ему, то ли мыслям своим – и договорил: - Да, просьба. Может так получиться, что я сам… словом, что я пришлю записку, хоть бы и карандашом написанную, ты, пожалуйста, тогда исполни все в точности, что там будет, хорошо? – И добавил совсем уж странное: - Хотя бы из любви к нам(7)…
К кому – Лорер не спросил, понял только потом. А тогда они обнялись – крепко, словно навеки расставались. Павел сел в коляску, сказал Степану:
- Поехали, - и, когда думал, наверное, что Лорер его уже не видит, закрыл лицо руками. Так и уехал – а Николя ушел в дом, чтобы не высматривать в ночной темноте отъехавший экипаж. Бессмысленно – да и что это даст? Все равно…
…все равно, смотри – не смотри, не избавиться от страшной уверенности: вы виделись с ним в последний раз.


*
- …с этим я и вернулся к нему в дом. Свечи еще горели… но во всем доме была мертвая тишина – никого, я один, словно после конца света. Только гул колес отъехавшего экипажа еще дрожал в воздухе(8)… Я сел в его кресло, к печке – и подумал, еще ничего толком не зная, что все кончено. А еще подумал, что от судьбы не уйдешь и что жребий мой брошен уже давно. И вот тогда понял, о чем его последние слова были, что это за «мы»…
- И что же? – не вытерпел Крюков, потому что молчал Николай слишком долго.
- А? – вскинулся, как разбуженный, улыбнулся. Никиту передернуло от этой улыбки – до того она была чужой – и знакомой разом. Словно не Лорер, а Павел улыбался ему светло и беззащитно. Показалось, конечно, а все же…
- Да, так что это за мы, Николя, ты так и не ответил, - теперь спрашивал Басаргин. Тоже не догадался?
- Да вот же, - Лорер обвел взглядом всех, стоявших рядом, развел руками: - Вот же мы, все мы. Это же просто, друзья – мы… Ну, как целое, понимаете? – и повторил: - Мы, как одно целое.
Никита опустил голову и, стараясь шуметь как можно меньше, отошел в сторону. Мы, да? Мы, как одно целое? Что же оно оказалось таким непрочным, это твое целое? И что же ты так плохо его хранил, так мало ценил – если в самом деле любил настолько? Что же ты, неужели не смог ничего другого придумать, кроме как сберечь своих нас, а самому умереть? Что же ты… дурак, что же ты наделал… Никита стиснул зубы. «Да пошел ты к черту, Пашка, со своей жертвой! Я тебя о ней не просил и должником твоим быть не собираюсь!» Впрочем, Пашка, кажется, и не думал делать Никиту своим должником. Он, кажется, и вовсе тогда о нем не думал. Были, что называется, заботы и поважнее.
- А записку он прислал? – это Ивашев спросил, когда только подошел? Но рассказ Лорера он выслушал едва ли не с самого начала. Молчал, не перебивал, держался незаметно и только про записку спросил, будто все остальное было ему ясно и понятно.
- Да как тебе сказать… - Лорер потер висок, - Да не было никакой записки, я так думаю. Павел… Иванович, он ведь Савенке как себе доверял, думаю, он и без записки обошелся, на словах все, что нужно, сказал. А про записку – это он, Савенко, для отвода глаз придумал, ну, или вместе они придумали, что, мол, денщик ничего не знает, какой с него спрос, только за барином ходить да сапоги ему чистить.
- Это когда же они все успели обговорить? По дороге?
- Что? а, да… Да, - Лорер прикрыл глаза и повторил беззвучно: - Да, по дороге.

(нигде – степь, дорога между)

…долго это или коротко, долго ли, а? нет, вовсе нет… как вздох – перед смертью, говорят, не… ну, а когда же дышать, если не перед – смертью? Когда же – дышать… Холодно было, это он еще понял как-то, холодно, как здесь и не бывало прежде, словно Петербург или тот никогда не виденный Иркутск, где в мороз нельзя открыть глаз – смерзаются ресницы. Не открыть – а значит, не видеть дороги, не видеть… ничего – не видеть, не знать… Нет, только – не видеть, а не знать – не получится. Впрочем, это желанье и так исполнено: небо черно, снег… да, снег виден, и видны огоньки – так далеко, как звезды далеки! …и так – близко, дожить не успеешь, как подъедешь, а там… Там и песенке конец, да? что ж за песня такая короткая...
…даже поговорить не нашлось времени. Хотя о чем бы? – обговорили уже, решили, что могли решить… Ничего, конечно же, не могли, и оба об этом знали. Все кончено, все кончено было уже – как не признать? Все… да, все – кончено. Конечно, это еще с приказа ясно было, только верить не хотел… или не мог, а уже знал. И, зная, просил: помогите. Если есть другой выход – покажите, скажите… Кого просил? Господи… Скажи. Пожалуйста, Ты скажи – есть ли иной выход?
Не сказал.
…пожалел, наверное.
Потому что это иллюзия все, иллюзия, что все знаешь и ко всему готов, это иллюзия, что можно перестать бояться гибели, все… все – иллюзия. Химера. Тень, морок – а там не тень, нет. Не морок. Там…
- Застава впереди, Пал Иваныч.
Да, вот именно так. Так все и кончается, этой фразой, вовсе не какой-то иной. Что впереди? – застава впереди. Вот и – все.
- Что – застава? – спросил, словно отсрочить неизбежное хотел, на миг, на два слова – отсрочить.
Лошадь Степан сразу остановил, Белка недовольно зафыркала, прижала уши. Тоже поняла все?
- Да народу много на заставе. С фонарями все, вон и при саблях с десяток… - оглянулся, усмехнулся горько: - Экий вы опасный-то человек, оказывается, ваше благородие! В десять сабель ждут, вона, как боятся!
- Еще бы. Самый главный злодей, не иначе, - хотел пошутить, но вышло как-то тоскливо. Ладно, не… Не важно. Не до того. Не… Некогда. – Что ж, Степан, теперь твой ход. Все помнишь?
Секунду помедлил, потом кивнул:
- Все, Павел Иванович, в точности.
Очень серьезно сказал, так, чтобы – никаких не осталось сомнений. Да их и так – не осталось. Ничего не осталось.
- Ну-ка посвети мне, - откинулся подальше, под полог, непослушными пальцами выцарапал из кармана записную книжку. Пустая почти, половины страниц лишилась прошлой ночью, только и оставил, что росписи по долгам – у кого, сколько, сколько отдал… Это тоже надо бы сжечь, или еще как изничтожить, но не теперь. Карандаш за обшлагом, надо же, не выпал. – Степан, свети, - поднял голову, прищурился на фонарь, сказал: - Если будет удача, то записку эту хоть сожги, хоть что – толку в ней никакого, это чтобы к тебе не цеплялись, - написал размашисто: «Николай Иванович! Если Майборода явится, возьмите его под арест до моего возвращения за отлучку и растрату», усмехнулся, подумал, что выдумка неудачная, на срочное дело это никак не похоже, но ничего другого в голову не приходило. То есть… много что приходило, только писать об этом не стоило – ни Лореру, ни кому бы то ни было еще. Вырвал листок из книжки, сложил пополам, протянул Степану: - Вот. И…
…вот и – все. Вот теперь – все, в самом… да, в самом жутком, самом полном, наверное, смысле. На войне так страшно не было, как сейчас. Там легче, там хоть какая-то надежда всегда была, мол, это не моя пуля, выше пройдет… и картечь не моя, и… хоть какая-то надежда. А теперь-то что же? – народ на заставе, с фонарями, с саблями, какая уж тут надежда, на что бы? Да не на что, все уж… отнадеялся. Сейчас Степан возьмет записку, спрыгнет с козел… и все, вот и все, вот и… Ладно, Господи, да… да ладно, что там. Одному ведь в самом деле легче, одному подводить некого, так что – все к лучшему, все… Господи. Господи, что ж оно невыносимо-то так, это Твое лучшее?!
- Вот, - вложил листок Степану прямо в руку, еще и придержал, сжал ему пальцы в кулак: - Вот, держи и… - облизнул пересохшие вдруг губы: - И беги, не оглядывайся. Слышишь? Запомнил? Что бы там ни было, ты, главное, беги.
- Слушаюсь, - поставил под лавку фонарь, полез с козел – и всхлипнул вдруг, шатнулся назад: - Пал Иваныч!.. – будто собрался вернуться и тогда, верно, все с хозяином до конца разделить. Ну уж нет.
- Беги, говорю! Или нет, постой, - удержал за рукав, перекрестил, поцеловал в лоб. – А вот теперь беги. Беги! – не справился с голосом, чуть не крикнул – и удавил крик, договорил уже вслед: - Только не оглядывайся.
…словно в сказке, да? был такой зарок – не оглянуться. Даст Бог, Степан этот зарок не нарушит, а от него это уже никак не зависит. От него уже… ну да, уже – ничего. Вот разве что на козлы вместо Степана сесть осталось, а так – все он сделал, что мог, что должен был, и теперь… все. Застава под горой, дорога накатана... Господи! Только на Тебя уповаю… и как же это страшно, Господи…
- Dein Wille geschehe(9), - сказал вслух, дернул вожжи, пустил лошадь шагом. Вниз, под уклон дороги, вниз, вниз…
Dein Wille geschehe…
Dein Reich komme…
…auf Erde wie im Himme
(10)


--------------------------------------------
Примечания:
(1) - оно было заброшенным доминиканским монастырем. (авт.)
(2) - командир – полковник Аврамов Павел Васильевич, член Союза Благоденствия и Южного Общества. Осужден по IV разряду (по конфирмации 10.07.1826 г – на 12 лет каторжных работ, 22.08.1826 срок сокращен до 8 лет), отправлен в Сибирь в конце января 1827 года. (авт. Ист.: «Биографический справочник»)
(3) - командир – полковник Леман Павел Михайлович, член Южного Общества с 1825 года. Арестован дважды – первый раз 29.12. и отпущен 31.12.1825, после арестован 6.01.1826 и отправлен в Петербург. Высочайше повелено от 13.06.1826 г, «продержав еще месяц в крепости», перевести в другой полк, не давать батальона до особого распоряжения и доносить о поведении. Переведен в Томский пехотный полк. (авт. Ист.: «Биографический справочник»)
(4) - этим полком командовал Павел Пестель. Нет, их не по именам подбирали;-).(авт.)
(5) - то, что порох выдавался под расчет и, явно, с официальным оформлением этой выдачи – факт, но то, что получение «боеприпасов» приурочено только к началу года – то есть, к тому времени, как Вятский полк должен был вступить в караул при Главной квартире – глубокое авторское допущение. (авт.)
(6) - командир бригады (авт.)
(7) - последняя фраза – дословная цитата из воспоминаний Н.И.Лорера. Зная его почти абсолютную память, думаю, что именно так Павел и сказал. (авт.)
(8) - эта фраза так же дословная цитата (авт.)
(9) - да приидет Царствие Твое… как на земле, так и на Небесах (нем) – все три фразы из перевода Отче Наш на немецкий, но порядок относительно молитвы изменен. (авт. Перевод найден Сули.)
About this Entry
свобода/они
[User Picture Icon]
From:hild_0
Date:Март, 24, 2014 20:46 (UTC)
(Линк-на-тред)
Спасибо... Степан в итоге что-то передал ему - кроме записки? Сам факт?
Как же это... не знаю, не подберу слов. Когда они перебирают бумаги эти - вот это сжечь, это может повредить кому-то, это нет, а этого очень жаль, но не хочется, чтобы кто-то чужой - вижу вас, которые читают, радуются еще одному найденному документу, собирающих какие-то кусочки информации...
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Март, 25, 2014 12:36 (UTC)
(Линк-на-тред)
А, нет, ничего Степан не передал, поймали его. Пытались даже к делу привлечь, но он отбрехался именно в том смысле, что ничего не знает, его дело - хозяйство, да вот еще сапоги господину полковнику чистить, а так - он, Степан, даже и неграмотный вовсе. К марту его выпустили из крепости с потрясающей формулировкой о том, что Савенко "напрасно занимает каземат" (или не "напрасно", а "без толку", словом, зря он тут нары просиживает) и перевели на Кавказ. Далее следы его теряются, но у меня есть несколько предположений:-)
[User Picture Icon]
From:hild_0
Date:Март, 25, 2014 19:34 (UTC)
(Линк-на-тред)
Ну да, место занимает - а им еще стольких надо посадить. А какие версии? Если можно?
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Март, 27, 2014 21:43 (UTC)
(Линк-на-тред)
Ну, скажем так. в 1844 году доносчик Майборода, вполне себе служивший на Кавказе(сначала его в Гвардию даже перевели, но там его невзлюбили за его репутацию разом доносчика и растратчика, потому он перешел в армию, дослужился, кажется, до каких-то высоких чинов, но за ним так растраты и числились), вдруг найден зарезавшимся. Предположили, что он, опять проворовавшись, покончил с собой от стыда - но как-то странно выглядела рана, не очень уж удобно было ее себе наносить... Словом, похоже было, что Майбороде помереть помогли. Кто это сделал - не выяснили, Киянская предполагала одного персонажа по фамилии Лядуховский - юноша сам сдался под арест, чтобы разделить участь полковника, коему всем был обязан - но оказался оный юноша в состоянии нервическом до такой степени, что попал в госпиталь, а оттуда вышел оправданным полностью, ибо его участие в тайном обществе не подтвердилось никем, даже и им самим, в общем, плоды некрепкой крыши. Потом, где-то в те же сороковые годы Лядуховский, кажется, или служил, или просто жил в Одессе... словом, убить-то Майбороду он, может быть, и мог, да только как? Мне эта версия представляется сомнительной.
А вот Савенко, тоже служивший на Кавказе, вполне мог гада и порешить. Вот такая у меня версия.:-)
[User Picture Icon]
From:hild_0
Date:Март, 27, 2014 23:43 (UTC)
(Линк-на-тред)
Хорошая версия:)
Ему есть за что.
[User Picture Icon]
From:arkthur_kl
Date:Март, 25, 2014 14:01 (UTC)
(Линк-на-тред)
Красиво написано, прочитал с удовольствием
Только почему он Степе велел не оглядываться? Хорошо было бы наоборот, подобраться в темноте поближе и посмотреть, что будет, чтоб дальше он располагал точными сведениями и мог бы их передать единомышленникам своего полковника

Edited at 2014-03-25 14:13 (UTC)
[User Picture Icon]
From:fredmaj
Date:Март, 27, 2014 21:35 (UTC)
(Линк-на-тред)
Видимо, чтобы Степан не попался и не полез отбивать своего любезного полковника. Ну и - достаточно уже он знал, чтобы предупредить, это важнее было, чем детали.
[User Picture Icon]
From:arkthur_kl
Date:Март, 28, 2014 07:07 (UTC)
(Линк-на-тред)
Одному против многих лезть не даст результата. Лучше как раз дождаться, когда его куда-нибудь запрут, снять часового и бежать. Правда, не факт, что получилось бы - простой денщик все-таки не обученный для подобного разведчик. Но шанс был бы.
Но это, понятно, не критика - персонаж чужой книги вовсе не обязан разделять мою логику. Наоборот, мне очень интересно!